III. Никаких таблеток

      Время в больнице тянулось для Алтана мучительно медленно. Настоящий день сурка. С утра — капельницы, потом завтрак, дневной сон, если вообще удавалось уснуть. Затем — обед, осмотр врачей, анализы, вечерние процедуры. Всё по кругу, день за днём. Радовало лишь одно: он уже мог передвигаться по палате без чьей-либо помощи. Немного, с усилием, превозмогая боль, но всё же — это была настоящая победа. Вот только смотреть на ноги, изрезанные шрамами и рубцами, было тяжело. Неприятно. При первой же возможности он скроет их татуировками, выжжет эту память красивыми линиями. В остальном больничная жизнь шла по скучному и чёткому расписанию, как в казарме. Но с наступлением ночи всё менялось. Стоило Есении появиться в палате, и время будто срывалось с катушек. Оно пролетало неумолимо быстро, нарочно проматывая спокойные часы, которых так не хватало днём. Они говорили обо всём и ни о чём одновременно. Хотя в основном говорила именно Сеня — Алтан больше любил слушать, лишь изредка вставляя реплики или задавая вопросы. С ней становилось тише внутри. Больничные стены не давили, тревога отступала, и даже тело болело чуть меньше — до тех пор, пока девушка снова не исчезала за дверью. Но сегодня она пришла неожиданно — ранним утром, пока медсёстры ещё не заступили на смену. Алтан привстал, потирая глаза: сон в эту ночь был беспокойным, рваным, почти отсутствующим. — Рано ты… — пробормотал он, взглянув на настенные часы, а потом — на девушку с небольшой коробкой печенья в руках. — Доброе утро, — улыбнулась Есения, садясь на край кровати и протягивая угощение. Он удивлённо вскинул брови, но без раздумий принял коробку и открыл её. Есть хотелось ужасно. Недосып только усиливал чувство голода, а больничная еда была пресной, безвкусной и чаще всего — остывшей. — Знаешь, что я поняла этой ночью? — Есения вдруг посерьёзнела, чуть поджав губы и глядя в окно. — И от этого стало так грустно. Парень вопросительно взглянул на неё, устраиваясь поудобнее. — Скоро тебя выпишут. И мы больше не увидимся. А мне нравится с тобой дружить. У меня никогда не было такого классного друга. Хотя знакомы они были совсем недолго, Алтана внезапно охватила тяжёлая, серая тоска. Он смотрел на рыжеволосую девушку и чувствовал, как между ними за это короткое время возникла настоящая связь — крепкая, будто они знали друг друга не дни, а годы. Сеня была искренней. Мягкой. Немного воздушной дурёхой, запертой внутри этих больничных стен. Она многое не знала — и это было видно, но стремилась понять. Слушала. Запоминала. А её печальный, почти незаметный взгляд на прощание говорил всё, что она не произносила вслух: она бы предпочла остаться. Остаться здесь, с ним. Потому что была одинока — так же, как он сам после смерти матери. — Скоро… — эхом повторил Алтан, опустив взгляд на ноги. — Звучит сомнительно. — Я слышала от медсестёр, что тебя скоро увезут. — Увезут? — он поднял на неё тревожный взгляд. — Ну да. Твои родственники из Китая. Алтан замер. В его глазах промелькнули тревога и недоумение. Он не был готов. Не сейчас. Не так. В Санкт-Петербурге у него было всё: дом, университет, друзья, мама… а теперь всё рушилось на глазах. И страх накрывал с головой, как ледяная вода. — Ты не хочешь уезжать? — тихо спросила Сеня, наклоняя голову. Он кивнул. Потом просто рухнул лицом в подушку. Ей так хотелось обнять его, сказать, что всё будет хорошо — но она лишь коснулась его руки. Без слов, по-дружески, будто говоря: «Ты не один» — Что за родственники? — пробормотал он, не убирая ладонь. Наоборот — незаметно придвинул её ближе. — Слышала только про дедушку. Они говорили шёпотом, почти непонятно. — Вообще замечательно… — буркнул он с сухим сарказмом. Обычно Сеня не понимала таких оттенков, но сейчас уловила всё без труда. Она чуть сжала его ладонь. Алтан тяжело выдохнул. — Я вообще ничего не хочу. — Хочешь, вечером выведу тебя погулять по больнице? После процедур. Дежурные редко ходят по этажам. — Она мягко улыбнулась, поймав его задумчивый взгляд. Он кивнул, и с губ Есении сорвался лёгкий смешок. — А говоришь, ничего не хочешь. — Не придирайся к словам, — неожиданно улыбнулся он в ответ и отвёл взгляд куда-то за её плечо.

***

      В одну из ночей Варвара не спала. Сон становился редким гостем в последнее время. Приходилось по несколько часов ворочаться, пока тупая боль не начинала пульсировать в висках. Тогда она вставала, пытаясь занять себя чем угодно, лишь бы заглушить этот навязчивый гул в голове. Сигаретный дым клубился в свете монитора, пока она механически листала новостные сводки. Пепел падал в переполненную пепельницу — привычный ночной ритуал. С каждым днём разобраться в собственных эмоциях становилось всё труднее. Будто кто-то раскачивал её на качелях — то вверх, то вниз. Серёжа уже заметил эти перепады. Утром она могла быть солнечной — смеющейся, ласковой, неотрывно следующей за ним по пятам. А к вечеру того же дня запиралась в ванной на три часа, прижимаясь лбом к холодной плитке и пытаясь подавить подкатывающую тошноту от собственного отражения. Сегодняшнее утро было одним из тех, когда настроение отсутствовало вовсе. Она тихо поднялась с кровати, оставив спящего Разумовского одного. Тишину разорвал звон бьющегося стекла. Варвара вздрогнула, оторвавшись от чашки с кофе. Звук шёл из спальни. Поднявшись с места, она тут же направилась туда, встревоженно позвав мужчину, но тот не откликнулся. Дверь поддалась с лёгким скрипом. Картина, открывшаяся перед ней, заставила сердце сжаться: Серёжа сидел среди осколков разбитого зеркала. С его руки капала кровь, пачкая футболку и пол. Она замерла на пороге. Потом, затаив дыхание, начала осторожно прокладывать путь между осколками. В такие моменты становилось по-настоящему страшно за него. Серёжа поднял опустошённый взгляд. Рана пульсировала, от чего он поморщился. — Тише. Потерпи немного. — Её пальцы скользнули по его окровавленному запястью, осторожно обхватывая торчащий осколок. Стекло блестело в утреннем свете, будто подмигивая им. К счастью, оно вошло неглубоко — можно было обойтись без врачей. Одно точное движение — и осколок с лёгким хрустом вышел из раны. Она швырнула его в угол. Разберутся позже. Алые капли продолжали падать на пол, образуя липкие тёмные точки. — Нужно промыть рану. Идём. — Нет. — Он слабо помотал головой, не собираясь вставать. Его пальцы внезапно вцепились в её руку с неожиданной силой, притягивая к себе. Горячее дыхание обожгло плечо, когда он уткнулся лицом в тонкую ткань халата. Спина ощутимо вздрогнула. — Я устал. — Да ты кровью истекаешь. — Варвара нервно выдохнула, но поняла: сейчас он никого не станет слушать. Глубокий вдох. Выдох. Пальцы впились в его плечи, притягивая ближе. Ладонь скользнула по спине, медленно, осторожно. — Я так устал от всего. — Что произошло? — Кошмары. Я устал от них. Хочу, чтобы всё закончилось.

***

Они просидели на полу ещё некоторое время. Постепенно, уговорами и мягким нажимом, Варваре удалось поднять его на ноги и усадить на край кровати. Бинт в её дрожащих пальцах разматывался неровно, то и дело соскальзывая с окровавленной ладони. В конце концов рана была перевязана — небрежно, но хотя бы кровь перестала сочиться. В тумбочке, среди разбросанных бумаг и пустых пачек сигарет, нашлись таблетки. Она высыпала две на ладонь — белые, безобидные на вид. Но Серёжа лишь молча отодвинул их, проводя руками по лицу. — Что тебе снится? — Варвара села рядом. Её пальцы коснулись его предплечья, а затем, будто ища опоры, она приникла к нему, уложив голову на его колени. Он долго молчал. Так долго, что она уже подумала — не услышит ответа. — Как я сворачиваю тебе шею. Она замерла, глядя на него снизу вверх. Страха не было — только тяжёлая, удушающая тоска, будто она снова стала той девочкой, которая вечно делает всё не так. Которая никогда не может угодить. — Я... тебе больше не нужна? — Губы сжались в тонкую ниточку. Взгляд ускользнул к разбитому зеркалу. — Нужна. — Его здоровая рука коснулась её волос, поглаживая, мягко касаясь шеи. — Я сделала что-то не так? — Ты сделала всё так. — Серёжа опустил на неё усталый взгляд. — Ты так мне нужна. Я так тебя люблю. Но твоё убийство снится мне каждый день. — Твой отец... Он тоже «любил» твою мать? — Она вдруг поднялась, сев рядом. — Да, наверное… — Он слабо пожал плечами, опустив взгляд на ладони. — Снится твоя смерть. Олега, Вари. И всё — от моих рук. При упоминании Вари её пальцы сами собой впились в его перебинтованную руку, сжав так, что кожа под повязкой побелела. Он дёрнулся, вырвав ладонь. — Прости, прости. — Она встрепенулась, виновато целуя его в висок, щёку, шею. Но Серёжа не реагировал, лишь чуть отстранился. — Я не хочу убивать Олега, но от Вари избавиться не отказался бы. — Он заговорил тише. — Она вцепилась в него. Сознательно. — Это был выбор Олега. — Варвара недовольно сжала губы. — Почему ты вообще на его стороне? — В смысле «почему»? Что за идиотский вопрос? — Ты из-за Вари так? — С его губ сорвался нервный смешок. — Не хватило детского дома? Она замерла. Глаза, обычно такие выразительные, стали холодными. — Он разрушил мою жизнь. — В голосе промелькнуло раздражение. — Благодаря ему я оказалась в этой проклятой Польше. Если бы не он, мой отец был бы жив. — Жаль, что он не довёл дело до конца. Слова ударили, как пощёчина. Варвара застыла, ощущая, как ледяная волна разливается от головы до пят. — Встреча с ним — кошмар моей жизни. Она бросила это и вышла, не дожидаясь ответа. Дверь захлопнулась — и в неё тут же ударилось что-то тяжёлое. Скорее всего, настольная лампа. Девушка не обернулась. Она ушла в пустующую гостевую спальню, закрывшись там до утра.

***

      Олег и Варя пробыли в Выборге почти неделю, и ближе к выходным они наконец собрались обратно в Санкт-Петербург. Собравшись, блондинка выскочила на улицу, подходя к небольшому заборчику вокруг их дома, и облокотилась о него, подняв взгляд на Волкова. Тот уже докуривал сигарету, посматривая куда-то вдаль, за соседние домики. А когда Варя оказалась рядом, он отбросил сигарету в сторону, подходя ближе к ней и мягко касаясь её волос, заправляя их за уши. Эти мимолётные касания её локонов всегда приносили удовольствие. И Варя знала это. Варя замечала многое, и то, как он теплеет к ней с каждым днём всё больше и больше, тоже. — Я уже скорее хочу выйти на работу, — Хмурова слабо улыбнулась, глядя на мужчину. — Не терпится порезать кого-нибудь? — Волков заметно задумался, отводя взгляд в сторону. — Спасать кого-нибудь и лечить. О чём думаешь? — Никогда не замечала, что мы похожи? — он слабо пожал плечами. — У нас обоих руки в крови. Только ты — важный человек для общества. — Да, похожи… — Варя чуть поджала губы, выдохнув. — Ты же не прекратишь это всё? — А ты надеешься? — он не станет давать чёткий ответ, но по тону голоса понятно, что в его планы это точно не входит. — Просто странно с этим жить. Что ты убиваешь людей. — Люди всегда убивали друг друга. — Так это же неправильно. Тогда бы происходила анархия, если бы все мыслили как ты. — Именно, — Волков тут же кивнул, рассматривая её лицо. — Поэтому сначала появилась Библия, а потом законы. — Бесполезно с тобой об этом говорить? — Варя вскинула брови, наклонив голову вбок. Олег вдруг расплылся в улыбке, погладив девушку по щеке, а потом опустился ближе, мягко касаясь губами её лба. Удивительный контраст между его действиями и тем, о чём он ведёт с ней диалог. — Едем? Она не ответила, только резко прижалась к нему, обнимая. И ждать ответных объятий не пришлось — он так же быстро прижал её к себе крепче, уткнувшись носом в мягкие волосы блондинки. Они молчали. Стояли в такой спокойной и приятной для обоих тишине, просто наслаждаясь моментом. Настоящее спокойствие, которого так не хватало обоим все эти годы. На полпути к Питеру Варя уснула, укутавшись в свою кофту на переднем сиденье авто. Волков убавил музыку из радио чуть потише, время от времени поглядывая на девушку. А когда они уже подъезжали, на его телефон вдруг пришло сообщение от Разумовского: «Может, зря мы всё это устроили? Может, стоило отдать её на произвол судьбы Вадиму? Она же заслужила.» Светофор переключился на зелёный как раз в момент, когда он дочитал сообщение. Пальцы непроизвольно сжали телефон. Что это было? Злость? Так или иначе, решение созрело мгновенно: нужно увидеться с Серым. Лично. Небоскрёб, где жил его друг, уже виднелся вдалеке. Пока машина плавно катилась по городу, что накрыло тучами, Олег мысленно перебирал десятки вариантов начала разговора. Столько всего накопилось за эти дни. Заглушив двигатель, Волков взглянул на мирно посапывающую рядом девушку и машинально поправил плащ, укрывавший её. Но, видимо, этого оказалось достаточно, и её ресницы едва заметно дрогнули. Приоткрыв глаза, она сонно уставилась на него: — Мы к Серёже? — Мне нужно поговорить с ним. Недолго. — Тёплые губы сами собой прикоснулись к её прохладному лбу. — Спи. Варя кивнула, снова прикрыв глаза, и устроилась поудобнее на сиденье.

***

Разумовский сидел на диване, листая новости. И, похоже, был явно не в восторге от того, что видел. То ли ожидал себя на экране, то ли просто раздражался от какого-то бессмысленного трепа. Олег замер в дверном проёме, наблюдая за этой сценой. Затем решительно шагнул вперёд и опустил тяжёлую ладонь на плечо друга. Тело под его рукой дёрнулось от неожиданности, однако когда Разумовский обернулся, лицо его уже озарила широкая ухмылка. — А вы уже вернулись. Как вам мини-отпуск? — Глаза блеснули наигранным удивлением. Он лениво провёл пальцем по экрану, откладывая телефон, пока Олег обходил диван и устраивался в кресле напротив. — Как вам домик? — Пойдёт. — Олег пожал плечами, отвечая скорее формально, чем искренне. Зачем ходить вокруг да около? Лучше сразу к сути. Он выдохнул. — Слушай, насчёт твоего сообщения. — А что в нём такого? — Разумовский расслабленно раскинулся на диване, голос звучал нарочито легко, будто речь шла о вчерашнем футбольном матче, а не о жизни старой подруги. — Да ладно, просто мысли. Она же жива? Олег замолчал, изучая лицо друга. Изначально он собирался обсудить их глупую перепалку в ресторане. Но сейчас он смотрел на Серёжу и ловил себя на странном ощущении. Есть такой термин — "мёртвый взгляд". "Если смотришь в глаза и не видишь человека — стреляй первым". Так учили в его отряде, и так он действовал в горячих точках. Почему это вспомнилось сейчас? Возможно, потому что в знакомых глазах он вдруг увидел что-то не то. И это сбивает с мысли. Ухмылка на лице друга стала чуть шире — он заметил его замешательство. Уголки губ поднялись выше. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — наконец произнёс Олег. Серёжа кивнул, щёлкнул пультом и развалился на диване, как будто ждал именно этого момента — когда Олег поднимет глаза на экран. На глазах Волкову попалась статья: "Чумной доктор: последний протест против системы". Не дав Олегу вставить и слова, Серёжа спокойно продолжил: — И что делаю — тоже думаю. — Выждав пару секунд, он медленно повернул голову к Олегу. Прямых признаний не было. Но и гением логики быть не требовалось, чтобы понять. Первая реакция — не шок. Скорее приступ скепсиса, замешанного на полном недоумении. Да и выглядело это как чёрная шутка. "Друзья детства. Олег улетел на море — Серёжа тем временем поджёг мэрию". Помедлив пару секунд, будто переваривая услышанное, Олег перевёл взгляд обратно на Разумовского. Молча. — Зильченко вообще классно смотрелся перед больницей, — Серёжа произнёс это с лёгкой ухмылкой. В голове промелькнуло воспоминание о том репортаже. В глазах Олега вспыхнуло то утро. Они с Варей завтракали, когда в новостях сообщили: врача нашли распятым у входа в городскую больницу. Тогда они с Варей на секунду допустили мысль о Вадиме, но сразу отбросили её. Олег ловит себя на том, что мысли уводят его совсем не туда, слабо тряхнул головой. Наконец произносит: — Так это ты был? — Вопрос не требовал ответа — всё и так было ясно. Серёжа сидел неподвижно, изучая Олега тем пристальным взглядом, каким в детстве наблюдал за реакцией на свои выходки. Ждал ли он нравоучений? Слов? А может, он и не ждал ничего — ровно как в детстве, когда пришёл взахлёб рассказывать, как классно они тогда оторвались с Воробьёвой. Ну, если не считать того парня. Погибшего. Из-за них. Из-за неё? Или... из-за него? А если копнуть глубже — кто вообще виноват? — Кстати, методы твои. Ну что, понравилось? Одобряешь? Не стесняйся, я всегда открыт для профессиональной критики. — с едкой усмешкой бросил Разумовский, потирая переносицу. Смешанные чувства – и непонятно, что именно он подразумевал под «методами». Хотя нет, Олег прекрасно понимал — именно поэтому в груди кольнуло что-то острое и неприятное. Чего добивался Серёжа? Покаяния за тот горящий корпус детдома? За все последующие годы? Вряд ли. Тогда, в ресторане, во взгляде друга ещё можно было разглядеть обиду. Сейчас — только холодная, клиническая заинтересованность. — Чего замолчал? — Голос Серёжи врезался в размышления. Он прищурился, — С дороги вымотался? Или просто нечего сказать? Олег медленно выдохнул: — Ты правда хочешь узнать моё мнение? — Ну конечно! — Серёжа театрально развёл руками. — Тогда слушай внимательно. — Олег наклонился вперёд, локти упёрлись в колени. — Ты напрочь поехал крышей, пока с ней жил. — Ну почему же... — собеседник закатил глаза и вздохнул. — Она меня тоже не понимает. Я думал, может, хоть ты... Раньше ведь всегда понимал. — он выждал короткую паузу. — Кстати, как там Варя? Как же быстро он переключается. Если вначале его сообщение можно было принять за обычную колкость — просто очередной затянувшийся упрёк, — то теперь стало ясно: ему действительно безразлично, выжила ли его подруга или нет. Ни капли радости, ровным счётом — ничего. Олег нахмурился, челюсть невольно сжалась. — Знаешь, я в последнее время часто о ней думал. — Голос Разумовского стал тише, жёстче. — Она тебя вокруг пальца обвела. Притёрлась, мозги запудрила. А надо было ещё с самого начала головой думать, с кем связываться и под кого ложиться. — Разумовский лишь пожал плечами, будто речь шла о пустяке, — А ты скачешь перед ней, как радостный пёсик: «Хозяйка вернулась!» И плевать, что у тебя есть... — Серёжа запнулся. — ...казалось бы, лучший друг. Которому ты нужен не меньше. Олег вскочил с места одним резким движением, прежде чем успел осознать собственные действия. Пальцы впились в воротник футболки друга, грубо притягивая его к себе. — Заткнись. — процедил он сквозь зубы, в то время как Серёжа приподнял руки перед собой, уголки губ дрогнули в усмешке. Этот смешок — не испуг, не вызов, а что-то гораздо более раздражающее. Как будто всё это — просто шутка. — Чего, Олеж? — Ладонь Серёжи с железной хваткой обхватила его запястье. — Правда глаза режет? Олег не понял, как это произошло. Кулак со всей силы врезался в челюсть — он даже почувствовал, как зубы Серёжи с громким щелчком сомкнулись. Второй удар, точный и безжалостный, пришёлся в солнечное сплетение. Разумовский сложился пополам, рухнув на пол с хриплым выдохом. Кровь стучала в висках. Руки сами сжимались в кулаки снова — вправить мозги, заставить задуматься, прежде чем открывать рот. Однако Серёжа уже поднимался, опираясь о диван. Пальцы впились в собственный подбородок — то ли от боли, то ли на рефлексе. Глаза, полные чего-то нездорово-оживлённого, не отрывались от Олега. — Вот оно... — взгляд Серёжи неестественно блеснул. — Как поливать мою Варвару грязью, так мы запросто. Как про себя правду слушать, так сразу кидаемся. Проснись, Олеж. Следующие слова повисли в воздухе, наполненные ядовитой правдой. Неужели ты думаешь, Варя останется? После всего? Один раз сбежала от одного убийцы. Что мешает ей сбежать и от тебя? Волков замер. Его тело напряглось, будто по нему пропустили электрический разряд. Да, он и сам часто об этом думал. Какие бы чувства ни связывали его с Хмуровой — стопроцентной уверенности не было. Пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — Хорошо, Серый. Учту. — Олег делает шаг вперёд. Казалось, ещё мгновение — и он сорвётся. — Как хорошо, что ты о Лишайной вспомнил. Давай действительно поговорим об этом. Я как раз хотел. Разумовский явно не ожидал такого поворота. По его лицу скользнула тень интереса – Волков сумел удивить. Брови чуть приподнялись, губы разомкнулись. Он явно рассчитывал на другую реакцию, будучи уверенным, что этот визит связан только с "Варечкой". — Знаешь, я хотел извиниться. — резко бросил Олег, уже поворачиваясь к выходу. — Думал, может, тогда перегнул… Но, вижу, зря. Где она сейчас? — Без понятия. Где-то тут бегала. — Серёжа медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, ощущая металлический привкус крови. Челюсть ныла так, что каждое слово давалось с усилием. — У себя, значит. Олег не стал ничего добавлять. Просто растворился в полумраке коридора, словно тень. Серёжа тяжело рухнул на диван, ладони с силой провели по лицу, смазывая пот и кровь. Из горла вырвался странный звук — не то смешок, не то стон. То, что остаётся, когда все другие эмоции уже выжжены. Тишина. Слишком тихо. Он замер, прислушиваясь. Ни шагов, ни скрипа двери — Волков исчез бесшумно. Ледяная волна прокатилась по спине. Варвара. Неспроста Олег спрашивал... Тело среагировало раньше мысли — он уже мчался в коридор, врезаясь плечом в дверной косяк. — Олег! — голос глухо отозвался в пустых переходах. Ответа не последовало. В голове Серёжи вдруг мелькнула мысль: Только бы не... Не в моём же доме. Если Волков действительно задумал это… От Хмуровой точно ничего не останется. Он почти бежал к спальне, сердце бешено колотилось в груди. Картина, открывшаяся перед ним, подтвердила худшие опасения. Олег замер в дверном проёме, неподвижный, будто вкопанный. Взгляд был прикован к чему-то внутри комнаты. На повторный оклик он оглянулся, и Серёжа успел заметить необычное выражение на его лице — не ярость, не злость, а... растерянность. Напряжение?

***

Вид спальни был удручающим. Варвара сидела на кровати, высыпая в ладонь очередную горсть таблеток. Бутылка воды рядом опустела ещё час назад, но выходить из комнаты себе дороже. Благо, хотя бы Серёжа её больше не трогал. В висках кольнуло, и она сдавленно выдохнула, упав лицом в подушку. Обычно время тянулось неимоверно медленно, но сейчас она даже не пыталась его считать. Сколько уже прошло? Часы показывали половину девятого утра. Интересно, Серёжа уже успокоился? Мысль о нём заставила её перевернуться набок, лицо зарывшись в одеяло. Жаль, что он не довёл дело до конца... Пальцы впились в кожу, ногти оставили на лбу красные полумесяцы. Тело дёрнулось от ярости, и она зажмурилась, пытаясь заглушить накатывающую волну злости. Нужно думать о чём-то другом. О чём-то хорошем. Но хорошего не находилось. Вместо этого в голове медленно, словно сквозь толщу воды, всплыл знакомый голос. Ты же понимаешь, эти таблетки – они не делают тебя ненормальной. Они просто помогают. Вот у меня проблемы с сердцем – я пью таблетки. Так же и ты. Голос отца. Хрипловатый, тёплый, чуть усталый. Он звучал так ясно, будто он здесь, рядом, а не... Она резко открыла глаза. Пустая комната. Но голос не исчезал, продолжал мягко стучаться в сознание, как тогда, после больницы. Ты не виновата. Ни в чём. Он действительно так считал. В отличие от... Тело пронзил холодный пот. Мама. Приняв сидячее положение, она резко дёрнула нижний ящик, лихорадочно перерывая его содержимое. В тишине комнаты раздался шуршащий звук перебираемых бумаг — паспорта, медицинских карт. И вот он — желтоватый листок, слегка помятый по краям. Свидетельство о рождении. "Воробьёв Руслан". В графе "отец" прочерк. Дата рождения — три года назад. Здоровый мальчик, 3.800 грамм, 52 см. Все необходимые отметки, печати. И больше ничего. Ни одного совместного фото, ни записки, ни памятной бирочки из роддома — только этот официальный документ, холодно констатирующий факт: он был. Пальцы непроизвольно сжали бумагу, и Варвара будто ощутила запах. Резкий, медицинский, с примесью крови и антисептика. Тот самый, что витал в родзале. Бумага выскользнула из рук, и перед глазами поплыли образы. Беременность стала для неё борьбой — волны неприязни к этому ребёнку внутри сменялись приступами ярости, а затем откатывали, оставляя после себя лишь пустую, выжженную равнину. До той ночи. До момента, когда боль превзошла всё, что она могла вообразить. Тело рвало на части, сознание плыло, и она уже почти не понимала, где находится. Пока не услышала плач. Тонкий, дрожащий, но такой живой. Младенца положили ей на грудь. Из-под пелёнки на неё смотрели впервые открывшиеся глаза — тёмные, влажные, испуганные и в то же время такие родные. Он кряхтел, шевелил крошечными пальчиками, прижимался к ней, будто искал защиты. Слабый, беззащитный, её сын. Вокруг суетились медсёстры, их голоса сливались в отдалённый гул. Но она почти не слышала — только чувствовала тепло этого маленького тельца, его неровное дыхание. В больнице её учили всему: как пеленать, купать, прикладывать к груди. Руслан. Но его называли и Богатырём за крепкое телосложение. А для неё он всё равно казался хрупким. Она боялась даже дышать рядом, когда медсёстры уносили его на обследования. Но хуже всего были не крики по ночам и не страх сделать что-то не так. Хуже всего были чужие семьи. К соседкам по палате приходили мужья, родители, сёстры. Даже у таких же одиноких, как она, хотя бы раз появлялся кто-то. У неё — никого. На выписку не пришёл никто. Первые три месяца оказались адом — но в этом аду была своя странная благодать. Кошмары наконец отступили. Потому что спать почти не удавалось. Каждая минута была занята им — пелёнки, кормления, бесконечные укачивания. И в этой вечной усталости было странное облегчение: не оставалось сил думать о прошлом. Главное — Руслан. Когда он плакал, слёзы наворачивались у неё самой. Когда ему было больно — разрывало и её. Может, это было самовнушение, но именно это чувство — эта жгучая, животная связь — спасала. Он был похож на отца. Слишком похож. Белокурый, сероглазый — только веснушки, рассыпанные по носу, напоминали, что в нём есть и её кровь. С каждым месяцем Варвара всё чаще ловила себя на мысли: она родила не ребёнка, а копию. То нос, то линия бровей, то манера щурить глаза — всё кричало о нём. И тогда внутри поднималась волна тошноты. Руки сами сжимались, хотелось швырнуть этот живой укор куда подальше. Но потом Руслан хватал её за палец своей крошечной ладонью — и ненависть отступала. Первые месяцы его жизни наполнили дом новыми звуками. Сначала невнятное мямленье, потом — первые осознанные слоги. Он заговорил необычайно рано. Варвара никогда не забудет тот день, когда шестимесячный Руслан, ухватившись за прутья кроватки, чётко произнёс: "Ма-ма". Она замерла, ощутив, как что-то горячее и щемящее сдавило горло. Слёзы хлынули сами собой, испугав малыша — он тут же расплакался в ответ, не понимая, почему мама, всегда такая сдержанная, вдруг разрыдалась. Его развитие удивляло. В девять месяцев — первые нелепые шажки, держась за мебель. К году он уже носился по квартире, с грохотом опрокидывая всё на своём пути. "Мой маленький тараканчик", — думала она, ловя его на лету, когда он, переоценив свои силы, падал вперёд. К двум годам Варвара скопила внушительную сумму. Деньги, которые раньше уходили на таблетки и выпивку, теперь лежали на специальном счету. Она пересмотрела десятки вариантов, прежде чем выбрала частный детский сад — лучший в Варшаве, с прогрессивной методикой обучения. Мужчины перестали существовать для неё. Последние попытки связаться с отцом Руслана оборвались навсегда. Теперь, глядя на серые глаза сына, так похожие на его, она мысленно стирала это сходство. Этот ребёнок её. Он не будет иметь дело с таким человеком, как он. Она сидела на краю кровати, бессмысленно сжимая в пальцах документы. Бумага мялась, но слёз уже не было — только странная, ледяная пустота. Все эти ссоры, все попытки что-то доказать вдруг потеряли смысл. Она думала не о том. Всё это время... Когда именно она превратилась в это жалкое подобие себя? Ведь вернулась же в Петербург с твёрдым намерением — исправить всё. Доказать суду, что способна быть матерью. А теперь? Теперь она просто сидела здесь. Можно ли считать, что она бросила сына точно так же, как когда-то её мать? Может, материнство — это не про неё. Может, с другими ему действительно будет лучше. Отложив лист в сторону, она прикрыла лицо руками и шумно выдохнула. Страшно. Страшно осознавать, что спросить совета попросту не у кого. Даже у Серёжи — человека, с которым её связывает не только постель, но и немыслимое: общая вина, труп подростка за гаражами, давно зарытый и забытый. Это парадокс. Она ловит кайф от его перепадов настроения, находит в них что-то родное, почти наркотическое — но с каждым новым громким заголовком в СМИ, с каждым "правосудием", которое он вершит, она всё ближе к тому, чтобы потерять Руслана. А ведь Серёжа даже не знает, что у неё есть сын. Сначала не хватило духу сказать детдомовцу, что она сама потеряла ребёнка по глупости. Потом — просто откладывала. Страх. А примет ли он его вообще? В зеркале напротив — незнакомая девушка. Синяки под глазами, на запястьях ярко выраженные следы зубов и расчёсанные ссадины. Даже не заметила, как снова приноровилась к этой дурной привычке кусать себя. Волосы потрёпаны, словно её таскали за них. В комнате душно. Даже в расстёгнутом халате кожа горит. Она пытается встать — и вдруг замирает. По спине пробегает ледяная волна. Она резко оборачивается. В дверном проёме стоит Олег. Сердце колотилось так сильно, что звон в ушах заглушал все остальные звуки. Сколько он уже стоит в дверях? Минуту? Пять? Его молчание было страшнее любых слов. Она почувствовала, как по спине побежали мурашки, когда поняла — он смотрит не на неё. Его взгляд был прикован к бумагам, лежащим рядом. Губы дрогнули, но звук так и не сорвался. Олег лишь мельком бросил взгляд через плечо — и в дверном проёме возникла знакомая фигура. Разумовский. Ледяная волна прокатилась по спине. Пальцы судорожно сжали документы, бессмысленно прижимая их к груди. Было поздно.