15. The Flame of the Present. 6. Cursed Hearts

      Pov Dorothea.       Кровь. Ее запах висел в воздухе, густой и металлический, смешиваясь с ароматом горящего воска и древних трав. Я шла сквозь полумрак склепа, каждый шаг отдавался эхом по каменным стенам. В центре ритуального круга стояла Женевьева, ее пальцы, окрашенные алой краской жизни, сжимали хрупкое запястье младенца.       — Ты опоздала, — ее голос звучал как скрип ржавых ворот. — Ритуал уже начался.       Я не ответила. Вместо этого мое тело двинулось вперед с неестественной скоростью. Воздух свистел в ушах, когда я преодолела последние метры.       — Убери руки от ребенка, — мое предупреждение прозвучало низко и опасно.       Женевьева лишь усмехнулась, ее глаза блестели безумием: — И что ты сделаешь, Доротея? Убьешь меня? Ты же знаешь — это ничего не изменит.       Я действовала прежде, чем закончила думать. Моя рука сомкнулась на ее горле, ногти впились в холодную кожу.       — Ошибаешься, — прошептала я, чувствуя, как ее кадык хрустнул под пальцами.       Резкий рывок — и ее тело ударилось о каменную стену. В тот же миг я уже держала малышку, прижимая к груди это хрупкое, дышащее существо.       Снаружи грохот. Крики.       Я знала — это Клаус и другие. Они сражались с остальными ведьмами.       Девочка в моих руках слабо всхлипывала. Ее крошечные пальчики сжали мои волосы.       — Тсс, малышка, — прошептала я, качая ее. — Все хорошо.       Я была в гостиной дома Майклсонов, когда пришли Элайдже, Хейли и Клаус. Огонь в камине отбрасывал тревожные тени на стены.       Хейли, бледная как смерть, протянула дрожащие руки: — Дай… дай мне ее.       Я осторожно передала ребенка. Хейли прижала дочь к груди, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий.       Клаус стоял у камина, его профиль казался высеченным из камня.       — Она должна умереть, — произнес Никлаус тихо. В комнате повисло гробовое молчание.       — Что? — голос Хейли дрогнул.       — Не буквально, — уточнил Клаус, поворачиваясь к нам. В его глазах горела мрачная решимость. — Мир должен поверить, что она мертва. Это единственный способ защитить ее.       Элайджа медленно кивнул: — Он прав. Пока все будут думать, что девочка погибла, на нее не будут охотиться.       — Как вы назовете ее? — спросила я, разряжая напряжение.              Клаус посмотрел на спящий сверток в руках Хейли.       — Хоуп, — сказал он твердо. — Ее зовут Хоуп.

***

      Ночь была глубокой, когда мы добрались до укромного места, где ждала Ребекка. За окнами машины завывал ветер, бросая в стекло снежные хлопья. Ребекка стояла у своей машины, её руки были сжаты в нетерпеливом ожидании, и глаза, полные беспокойства, метнулись в нашу сторону, как только дверь за нами захлопнулась.       Она сначала посмотрела на меня — короткий, изучающий взгляд, будто проверяя, действительно ли Клаус взял меня с собой. Затем её глаза скользнули к Клаусу, задерживаясь на мгновение, прежде чем остановиться на маленькой девочке в его руках. Тишина сгустилась, и лишь гулкое потрескивание дров нарушало этот миг, наполненный напряжением и чем-то ещё, чем-то большим.       — Она похожа на свою мать. Возможно, Бог и правда существует, — прошептала Ребекка, принимая малышку из рук брата. Её голос был почти благоговейным, и в глазах светилось нечто большее, чем просто забота — это была преданность, обещание.       Клаус хмыкнул, его губы тронула почти нежная улыбка, столь редкая, что я на мгновение задержала дыхание, наблюдая за ним.       — У неё чертята в глазах пляшут. Это она унаследовала от меня, — его голос был мягким, но в нём скрывалась сталь.       Он стоял, слегка склонив голову набок, словно изучая выражение лица Ребекки, её реакцию. Я видела, как его пальцы едва заметно дрогнули, словно он боролся с желанием удержать дочь ещё немного, но затем, собравшись, отпустил.       Ребекка кивнула, её пальцы осторожно касались крошечных щёчек девочки. Её взгляд наполнился решимостью, смешанной с невыразимой нежностью.       — Я защищу её, — твёрдо сказала она, и в её голосе звучала клятва.       Клаус задержал на ней взгляд, оценивая, словно ища подтверждение сказанному. В его глазах на мгновение мелькнула боль — или, может, тень прошлого, которое до сих пор не отпускало. Затем он сделал шаг назад и посмотрев на меня кивнул в сторону машины.       — Береги его, он нуждается в ком-то, кто безоговорочно будет на его стороне, — Говорит Ребекка смотря в спину брата.       — Постараюсь сделать все что в моих силах, — говорю я и спешу занять пассажирское сидение рядом с Никлаусом.       Мы ехали обратно в Новый Орлеан, ночь за окном растекалась тёмными тенями. Дорога была пустынна, и в тишине автомобиля звучал лишь ровный гул мотора. Я ощущала напряжение в воздухе, оно пропитывало каждую секунду молчания. Затем Клаус заговорил.       — Ты зацепила меня с самого начала… — его голос был тихим, но в нём чувствовалась та буря, что всегда скрывалась за его спокойствием. Я повернула голову, ловя его профиль в мягком свете приборной панели. Клаус смотрел на дорогу, но я знала, что эти слова обращены ко мне. — Я испорчен собственными демонами, — продолжил он, сжимая руль чуть крепче. — И эти демоны не спят. Они хотят убить меня и всё прекрасное, что меня окружает.       — Ник… — я произнесла его имя так, словно оно могло остановить этот поток мыслей, но он лишь усмехнулся, покачав головой.       — Не перебивай, — мягко попросил он. — Дай мне сказать это. — Я замолчала. — Я не верил, что способен хотеть чего-то светлого. Всё, что у меня есть, — это тьма. Насилие, ярость, вечное одиночество. Но потом появилась ты. И теперь я не знаю, как с этим справиться. — Он наконец-то повернул голову и посмотрел прямо на меня. В его взгляде не было привычного холодного расчёта, только что-то тёплое, пугающее своей искренностью. — — А ты… ты прекрасна, — его голос стал почти шёпотом. — И это страшно. — Моё сердце пропустило удар.       — Почему страшно? — спросила я, хотя, возможно, уже знала ответ.       — Потому что всё, что я люблю, рано или поздно превращается в пепел, — Клаус горько улыбнулся.       Наступила тишина. Я не знала, что сказать, и, возможно, это было к лучшему. Слова не могли изменить его прошлого, не могли стереть раны, которые он носил в душе.       Я просто посмотрела вперёд, в темноту ночи, и позволила этим словам застрять внутри, оставляя их между нами, несказанными, но значимыми. Моя рука будто не слушаясь меня дернулась и мягко обхватила руку первородного с руля и я потянула ее к себе на колени накрывая его ладонь своими двумя и мягко поглаживая.       Клаус замер. Я почувствовала, как напряглись его пальцы под моими ладонями, словно он боролся с инстинктом отстраниться. Его взгляд на мгновение метнулся ко мне, но я не отпустила.       — Ты не должен всегда быть один, Ник, — тихо сказала я, не глядя на него. Он выдохнул, долгий и тяжёлый вздох, полный сомнений.       — А если я не умею иначе? — его голос прозвучал глухо, будто он не ждал ответа, но я его дала.       — Тогда научись, — упрямо говорю я. Я подняла голову и встретила его взгляд. На какие-то мгновения он просто смотрел на меня, изучающе, словно пытался разгадать, насколько далеко я готова зайти ради него. Затем я почувствовала, как его пальцы слегка сжались в моих, принимая этот тихий жест доверия.       — Ты слишком упрямая, Доротея, — пробормотал он, вновь обращая взгляд к дороге.       — А ты слишком упрям, чтобы признать, что тебе это нравится, — ответила я с лёгкой улыбкой. Он усмехнулся, но не отнял руки.       Гул двигателя заполнял салон, создавая монотонный фон для наших мыслей. Я все еще держала его руку, чувствуя, как его пальцы постепенно расслабляются под моими.       — Ты знаешь, что самое смешное? — внезапно проговорил Клаус, не отрывая взгляда от дороги. Его голос звучал странно — с оттенком той горечи, что копилась веками.       — Что именно? — спросила я, слегка поворачиваясь к нему.       — Что я провел тысячу лет, убеждая себя, что не нуждаюсь ни в ком. Что одиночество — это сила. — Он резко выдохнул, и его пальцы слегка сжали мои. — А потом появилась ты. — Я молчала, давая ему говорить. — Ты ворвалась в мою жизнь с той же грацией, с какой ураган врывается в тихую гавань, — продолжил он, и в его голосе появились нотки чего-то, что я редко слышала — искреннего, почти уязвимого. — И самое ужасное, что я даже не пытался остановить это.       — Потому что в глубине души ты устал быть один, — прошептала я.       — Ты действительно так думаешь? — Он резко повернул голову, его глаза сверкнули в темноте салона.       — Я знаю это, — ответила я, не отводя взгляда. — Ты можешь притворяться холодным, жестоким, можешь убеждать весь мир, что тебе ничего не нужно. Но я вижу тебя, Никлаус. Настоящего.       Он замер, его дыхание стало чуть чаще.       — Это опасно, — наконец произнес он.       — Что именно? — я внимательно смотрю на него.       — Видеть меня. Потому что однажды ты разочаруешься. И тогда… — Он не закончил, но я поняла.       — Ты боишься, что я уйду, — сказала я просто.       — Я боюсь, что ты останешься, — поправил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у меня сжалось сердце. — Потому что рано или поздно я разрушу и это. Как разрушил все хорошее в своей жизни.       Я не ответила сразу. Вместо этого медленно подняла его руку к своим губам и легонько прикоснулась к костяшкам.       — Ты не разрушишь нас, — сказала я твердо.       — Ты не можешь этого знать, — усмехается он.       — Могу. Потому что я не позволю, — говорю я. Клаус рассмеялся — коротко, беззвучно.       — Ты действительно веришь, что сможешь меня изменить? - Спрашивает он.       — Нет, — покачала я головой. — Я не хочу тебя менять. Я хочу, чтобы ты перестал прятаться.       Наступила тишина. Где-то вдали сверкнули огни города, но здесь, в этой машине, время будто замерло.       — Ты не представляешь, каково это, — наконец проговорил он, и его голос стал тише, грубее. — Каково это — бояться собственных рук. Зная, что однажды они могут…       — Они могут что? — спросила я, когда он замолчал.       — Убить то, что я люблю, — прошептал Клаус. Я почувствовала, как по моей спине пробежали мурашки. Но не от страха.       — Тогда научись держать их при себе, — сказала я, сжимая его пальцы. — Но не прячь их от меня.       Он посмотрел на меня — долгим, пронизывающим взглядом: — Почему ты так уверена во мне?       — Потому что я вижу то, чего не видят другие, — ответила я. — Я вижу того мальчика, который когда-то боялся темноты. Который хотел, чтобы его любили.       Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то дикое, почти паническое.       — Не говори так, — его голос стал резким.       — Почему? — нежно спрашиваю я.       — Потому что это больно, Доротея, — говорит он смотря на дорогу.       Я не отступила: — Хорошо. Тогда скажи мне сам. Скажи, чего ты боишься.       Он замер, его челюсть напряглась. Я видела, как он борется с собой — между желанием закрыться и потребностью, наконец, выговориться.       — Я боюсь, — начал он медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, — что однажды я проснусь и пойму, что все это — иллюзия. Что ты — иллюзия.       — Я настоящая, — прошептала я.       — Пока нет, — он покачал головой. — Пока ты не видела меня в самые темные моменты.       — Тогда покажи мне, — говорю я. Машина дергается останавливаясь на обочине. Клаус резко повернулся ко мне, его глаза пылали.       — Ты не понимаешь! — его голос прозвучал резко, почти зло. — Я не герой твоих фантазий, Доротея. Я — монстр.       — А я не прошу тебя быть героем, — спокойно ответила я. — Я прошу тебя быть собой. Со всеми твоими демонами. Со всей твоей тьмой. У меня бывший муж был героем, знаешь?! Героем-любовником другой.       Он замер, его дыхание стало прерывистым.       — Ты с ума сошла, — прошептал он.       — Возможно, — улыбнулась я. — Но я хочу быть рядом. — Он закрыл глаза, как будто эти слова причиняли ему физическую боль.       — Перестань, — попросил он.       — Нет, — говорю я.       — Доротея… — хмуро говорит Майклсон. Он резко выдохнул, его пальцы вцепились в руль так, что кожа побелела. — Ты не знаешь, во что ввязываешься.       — Тогда объясни мне, — прошу я. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько боли, что у меня перехватило дыхание.       — Однажды я разрушу тебя, — сказал он просто. Я медленно покачала головой.       — Нет. Ты научишься любить. И я научусь принимать тебя таким, какой ты есть, — говорю я. Он вновь заводит машину.       Городские огни становились ближе, но в этот момент они казались такими далекими. Здесь, в этой машине, существовали только мы двое — два поврежденных существа, пытающихся найти общий язык в мире, который всегда пытался их разлучить.       Клаус не ответил. Но его рука, все еще сжатая в моей, дрогнула — и больше не пыталась вырваться.       И для меня этого было достаточно, но…       — Знаешь, ты второй мужчина, которому я доверилась в жизни, — говорю я.       Клаус вновь замер, как будто эти слова задели его гораздо сильнее, чем я могла бы себе представить. Его рука слегка дрогнула в моей, и я почувствовала, как его тело напряглось, словно он сам не мог поверить в это признание. Он посмотрел на меня с таким выражением, будто пытался понять, что скрывается за этими словами.       — Второй? — его голос стал глухим, но всё же в нём скользила доля удивления.       — Да, — ответила я, пытаясь скрыть напряжение в голосе. — Первый был… Стефан. И я не могла больше доверять кому-нибудь, я даже не давала прикоснуться ко мне.       Он кивнул, его глаза стали темными, как ночное небо, полными неопределённости и, возможно, горечи.       — Ты не должна мне доверять, — сказал он тихо, но в его словах звучала не только убеждённость, но и боль. — Я могу разрушить все, что ты строишь. Я уже разрушал.       Я почувствовала, как его слова проникают в меня, словно маленькие иголки, проникающие в сердце. Я не отводила взгляда, стараясь показать, что не испугаюсь. В глубине души я знала, что ему нужно это признание, как воздух, но, возможно, он сам ещё не осознал, насколько он уязвим.       — Я знаю, что ты не идеален, — сказала я тихо, — и я тоже не идеальна. Мы оба сделали ошибки. Но мы всё ещё живы, Ник. И мы можем сделать всё, чтобы стать лучше. И мы будем делать ошибки. Потому что ты — первородный вампир, я — вампир-потрошитель. Первые десять лет, я убивала, направо и налево, всех и каждого, кто был у меня на пути. Так же как и ты, это всего лишь наша вампирская суть.       Он посмотрел на меня, его взгляд был колючим, но в нём промелькнуло что-то теплое.       — Ты слишком веришь в меня, Доротея, — он снова скользнул взглядом по дороге, его голос стал почти шёпотом. — Ты не знаешь, на что я способен.       — Я знаю, — сказала я уверенно, не отводя взгляда. — Но я не боюсь этого.       Он вздохнул, будто пытаясь перебороть внутреннюю борьбу, а затем, наконец, повернулся ко мне, и его глаза встретились с моими. Я увидела там не только боль, но и что-то гораздо более уязвимое — страх.       — Ты не понимаешь, — прошептал он, — если я буду слишком близким, я разрушу тебя. Ты останешься со мной, но в конце концов я стану для тебя опасностью.       Я сжала его руку, пытаясь передать хотя бы немного своей уверенности.       — Ник, — начала я, но он перебил меня, качнув головой. — Нет уж, я выслушала тебя, то как ты повторял сотни раз одну и ту же мысль. Поэтому услышь меня, Никлаус, если ты разрушишь меня, я вновь восстану из пепла словно Феникс и заставлю сгорать и тебя. Возможно, ты не понял, но восстанавливаться после огня — моя фишка. — Клаус открывает рот, но я перебиваю его. — Пожалуйста будь добр, заткнись. — Майклсон удивленно смотрит на меня, после чего усмехается вновь смотря на дорогу.       Гул двигателя заполнял тишину, пока мы не доехали до города, и огни Нового Орлеана не начали светить перед нами. В этих огнях было что-то обманчиво спокойное, но я знала, что за этим скрывается буря. Но в этот момент, в этой машине, я почувствовала его руку рядом с моей, и этого было достаточно.