17. The Flame of the Present. 8. Family Ties

      Pov Dorothea.       В воздухе витала напряжённость. Новый Орлеан вновь стал местом, где прошлое сталкивалось с настоящим, заставляя старые раны кровоточить. Я видела это в глазах Клауса, в сдержанной тревоге Элайджи, в терзаниях Хейли, пытавшейся уберечь свою дочь. Но сильнее всего меня поразила их мать — Эстер, вернувшаяся в облике ведьмы, той самой женщины, что прокляла своих детей на вечные муки бессмертия. За ней следовали Кол и Финн, их взгляды отражали разные оттенки ненависти и предательства.       Я не принадлежала этой семье, но я чувствовала её боль. Она пропитывала стены их особняка, жила в каждом вздохе. Я смотрела, как Давина наконец открыла глаза после ритуала жатвы, как Марсель окружил её заботой, словно искупая вину за свою прежнюю беспомощность.       Я покинула Новый Орлеан без прощаний. Ведь знала, что скоро вернусь. Мой путь вел меня во Францию. В Париж. В город, где я жила в 1870-х. Город, откуда началась моя новая жизнь. Город, где я когда-то потеряла всю старую себя.       Париж встретил меня холодным, пронизывающим ветром. В воздухе пахло сыростью, камнем мостовых и далёким ароматом кофе. Я шла по узким улочкам, позволяя памяти уносить меня назад, в те времена, когда я была другой — когда я была человеком.       Я нашла его в баре на окраине города. Алекс Монтгомери. Он удивился моему появлению, когда я села рядом с ним и он взглянул на меня. В его глазах, таких знакомых, мелькнула тень сомнения, прежде чем уступить место глубокому, сдержанному чувству.       — Ты пришла, — его голос был низким, ровным. Я кивнула, не зная, что сказать. Как говорить с тем, кого ты потеряла больше века назад, практически два века? В годовалом возрасте. — Я искал тебя, — продолжил он, делая шаг вперёд. — Всю жизнь.       — Почему? — мой голос дрогнул.       — Потому что ты моя мать. — Он на мгновение отвёл взгляд, будто собираясь с мыслями, затем протянул мне стопку пожелтевших писем и несколько старых фотографий.       — Это невозможно, — прошептала я. Я не дышала. Слова застряли в горле, разум отказывался их принимать. Алекс медленно покачал головой.       — Возможно. Позволь мне рассказать. — Он сделал паузу, затем продолжил: — В ту ночь, когда ваш дом сгорел, я был там. Я был младенцем. Балки падали, огонь поглощал всё, но моя няня… она спасла меня. Она вынесла меня из дома, пока ты и твои родители… — он осёкся. — Спустя неделю она оказалась у Марианны Фелл. Она сказала, что я твой сын. Но вас не нашли, и меня воспитали в другой семье, сменили имя. Александр Сальваторе стал Алексом Монтгомери. Но мне рассказывали о тебе. Всегда.       Я смотрела на письма в своих руках, боясь открыть, боясь прочесть. На одной из фотографий была женщина, которую я помнила — Марианна. Она держала на руках младенца. Моего сына.       — Почему ты не искал меня раньше? — прошептала я, с трудом осознавая масштаб всего услышанного.       Алекс улыбнулся, в его глазах мелькнула боль: — Я искал. Всю свою жизнь. Но только теперь, наконец, нашёл.       — Странно, последние лет восемьдесят я была в Новом Орлеане, — хмурюсь я.       — Да, но я искал Доротею Монтгомери, а не Сальваторе, никто не знал, что ты оставила эту фамилию, — с некой неприязнью говорит парень.       — Почему ты не искал своего отца? — заинтересованно спрашиваю я.       — Я ведь, говорил, что мне рассказывали о тебе, если бы не он, мы бы не были в тот день в горящем доме, — отрезает парень. — Я не читал, что там.       Я распечатала первый конверт и стала читать.

***

      «Дорогая Доротея,       Если ты читаешь это письмо, значит, судьба всё же свела нас, пусть даже спустя столько лет. Я не знаю, что стало с тобой после той страшной ночи, когда ты покинула Мистик Фоллс, но хочу верить, что ты все еще жива. Верить в это было единственным, что давало мне силы продолжать.       В ту ночь, когда ваш дом охватил огонь и после твоего спасения и ухода, я получила младенца из рук его няни. Она была ранена, измождена, но её глаза горели одним желанием — спасти твоего сына. Я не могла оставить его, Доротея. Я не могла позволить, чтобы род Сальваторе угас в пламени. И пусть я не смогла уберечь тебя, но я сделала всё, чтобы он выжил. Стефан и Деймон погибли той же ночью, как и Джузеппе Сальваторе. Этот ребенок последнее, что осталось от вашей любви.       Я дала ему дом, я вырастила его так, как могла, но я никогда не скрывала правды. Я рассказывала ему о тебе, о твоей силе, о твоём благородстве. Я рассказывала ему, что его мать была женщиной, которая никогда не сдавалась. Я рассказывала ему о любви, которая не угасает даже через века.       Я искала тебя, но время беспощадно. Легенды, слухи, ложные следы — ты была словно призрак. А потом годы сменились десятилетиями, и надежда почти угасла. Почти. Алекс никогда не переставал искать тебя. Он всегда знал, что однажды найдет.       Если ты читаешь это письмо, значит, этот день настал. Я молю, чтобы у вас было время. Чтобы ты смогла узнать своего сына. Чтобы он смог узнать тебя. В мире, полном потерь и предательств, у вас всё ещё есть шанс обрести друг друга.»       «Дорогая Доротея,       Сегодня Александру исполнилось десять лет. Я смотрю на него и вижу в нём что-то от тебя. Он растёт любознательным и умным мальчиком, иногда слишком упрямым, но в этом, думаю, есть его сила. Он часто задаёт вопросы о тебе, и мне больно не иметь на них ответов. Он хочет знать, почему тебя нет рядом, почему ты не можешь прийти к нему.       В этом году он увлёкся историей. Ему нравится слушать рассказы о великих людях прошлого, но больше всего его интересуют семьи. Он хочет знать, какие были его предки, откуда он родом. Иногда мне кажется, что он чувствует — в его жизни есть тайна, что-то, что ещё предстоит раскрыть.       Он научился писать, и, возможно, однажды он сам напишет тебе письмо. Я не знаю, дойдут ли мои слова до тебя, но если вдруг это случится, знай — твой сын растёт добрым, сильным и достойным человеком. И он ждёт тебя, даже если сам ещё этого не осознаёт.»       «Дорогая Доротея,       Александру пятнадцать. Я знала, что этот день наступит, но не думала, что всё будет так сложно. Он стал более замкнутым, более серьёзным. В его глазах иногда мелькает боль, которую он не показывает никому, даже мне.       Недавно я рассказала ему всю историю — историю тебя и Стефана. Он слушал молча, не перебивая, но в конце его лицо изменилось. Он не хочет слышать об отце. Я видела, как в его глазах вспыхнул гнев. Он не кричал, не задавал вопросов, просто встал и ушёл. С тех пор он ни разу не упомянул Стефана, будто тот никогда не существовал.       Он убеждён, что его оставили. Он не верит в оправдания, не хочет слышать про судьбу и обстоятельства. Для него есть только одно — мать, которую он всегда искал, и отец, которого он никогда не примет.       Я надеюсь, что когда-нибудь он изменит своё мнение. Что со временем он научится прощать. Но пока что он просто живёт с этой болью, пряча её глубоко внутри.       Если ты когда-нибудь найдёшь его, знай — он всё ещё ищет тебя. Даже если сам этого не понимает.»       «Дорогая Доротея,       Александру семнадцать, и мне страшно писать эти слова. Он заболел. Смертельно. Я не могла просто сидеть и смотреть, как он угасает, не могла допустить, чтобы он покинул этот мир так рано. Поэтому я сделала единственное, что было в моей власти. Я дала ему кровь вампира.       Но было поздно.       Его тело не выдержало, и теперь он… он уже не человек. Он стал тем, кем не хотел быть. Он не кричал, не злился, но я видела в его глазах ненависть — не ко мне, а к себе. Он не хотел этого. Он чувствует, что я предала его, и, возможно, он прав.       Теперь он ищет новый путь. Я не знаю, что будет дальше, но если ты когда-нибудь найдёшь его… Доротея, пожалуйста, дай ему понять, что он не один. Что, несмотря на всё, он всё ещё твой сын.       С любовью и вечным сожалением,       Марианна Фелл»

***

      — Никогда не понимала ее желание спасти меня тогда, а после и помочь моему сыну, — говорю я сложив эти письма в один конверт.       — Марианна была доброй, — говорит Алекс.       — Дорогой, ты живешь не первый день, у всего на свете есть мотив, — говорю я. Алекс посмотрел на меня с лёгким прищуром, словно пытаясь разгадать мои мысли.       — Ты считаешь, что у неё был скрытый мотив? — спросил он, сдержанно, но с заметной настороженностью. Я вздохнула, склонив голову чуть вбок.       — В мире бессмертных нет бескорыстных поступков, Алекс. Даже доброта имеет свою цену. — Я провела пальцами по краю пожелтевшего конверта, ощущая подушечками пальцев шершавость бумаги. — Но, возможно, её мотив был прост — любовь.       — Любовь? — Он горько усмехнулся, но в его глазах читалось что-то большее, чем скептицизм. — Мне сложно в это поверить.       Я посмотрела на него внимательнее. В свете тусклого фонаря барной стойки его черты казались резче, почти болезненно знакомыми. В нём было столько от Стефана… но ещё больше — от меня.       — Тогда позволь мне рассказать тебе кое-что о Марианне Фелл. — Я взяла бокал, прокрутила в руке, словно пытаясь собрать мысли в единое целое. — Она была не просто целительницей и наследницей фамилии Фелл. Она когда-то любила моего отца…       — Ты хочешь сказать, что она помогала мне из-за своих старых чувств? — Алекс нахмурился.       — Нет. Её мотивом был долг. Она не могла спасти моего отца, но смогла спасти тебя и меня. Возможно, в этом был смысл её жизни. В этом был её способ искупить вину за прошлое. — Я покачала головой.       Алекс молча обдумывал мои слова. Я видела, как он балансировал между желанием отвергнуть их и внутренним пониманием, что я могла быть права.       — И что теперь? — спросил он наконец. — Ты вернулась, но что дальше? Ты ведь не просто захотела проверить, действительно ли я жив?       Я усмехнулась, сделав глоток кофе, который поставили перед нами.       — Конечно, нет. — Я откинулась на спинку стула, изучая его реакцию. — Я хочу узнать своего сына. Ты искал меня всю свою жизнь, но знаешь ли ты, кто я теперь?       Алекс сжал пальцы в кулак, затем расслабил их: — Я знаю достаточно. Я знаю, что ты изменилась, но я также знаю, что ты всё ещё Доротея. Ты — моя мать. И если ты готова, то я хочу узнать тебя.       Мои губы дрогнули в слабой улыбке. В его словах не было обвинения, только факт. Я видела в его глазах что-то, что напоминало мне самого Стефана — его желание понимать, его борьбу за правду.       Алекс внимательно смотрел на меня, пытаясь прочитать по моему лицу, что же я задумала. Он уже получил ответы на некоторые вопросы, но понимал, что за ними следуют новые.       — Что дальше? — повторил он свой вопрос, поигрывая пустым стаканом в руке.       — Дальше? — Я задумчиво посмотрела на него, в разуме формируя решение, которое, возможно, изменит всё. — Ты поедешь со мной в Новый Орлеан. — Он удивлённо поднял брови.       — В Новый Орлеан? — переспросил он, словно хотел удостовериться, что расслышал правильно.       — Да. Этот город был моим домом последние восемьдесят лет. Там есть люди, которые могут помочь тебе. И мне тоже. — Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Там мы сможем узнать друг друга.       Алекс не сразу ответил. Он задумчиво крутил в руках старую монету, словно взвешивая все «за» и «против».       — И кого же я там встречу? — наконец спросил он. Я чуть усмехнулась.       — Долгая история. Но начну с того, что там живёт семья, чья судьба не менее запутанна, чем наша. Клаус, Элайджа, Ребекка… Они — Первородные вампиры. Они пережили многое, так же как и мы, — говорю я.       — Первородные? — Алекс нахмурился. — Я слышал о них. Но не уверен, что хочу быть частью их мира.       — Ты уже часть их мира, хочешь ты того или нет. — Я подалась вперёд. — Новый Орлеан — место силы. Там ты сможешь найти не только знания, но и себя. Ты искал меня всю жизнь, Алекс. Теперь я здесь. Дай мне шанс показать тебе мой мир.       Он продолжал смотреть на меня, затем устало вздохнул и отвёл взгляд.       — А если мне не понравится? — спросил он.       — Тогда мы просто найдём тебе другой путь, — Я улыбнулась.       Алекс покачал головой, но в его глазах появилось что-то новое — неуверенная надежд: — Хорошо, Доротея. Я поеду с тобой.       Мы выходим из бара и Алекс подходит к одной из машин, я замираю на месте. Я внимательно смотрю на Александра и в воспоминаниях возникает один из моментов из прошлой жизни.       » — Ты будешь хорошим дядей, — сказала я.       — Еще бы, — ухмыльнулся Деймон. — Может, даже лучшим, чем на свете.»

      ***

      Я возвращаюсь в Новый Орлеан с тревогой в груди. Город встретил нас влажной тяжестью воздуха, запахом магии, что пропитал каждый камень. Александр молча следует за мной, когда мы приближаемся к особняку Майклсонов.       Элайджа встречает нас первым. Его осанка идеальна, взгляд пронзительный, но я вижу, как в нем теплится искренний интерес.       — Доротея, рад видеть тебя снова. А с тобой? — Элайджа окидывает Александра внимательным взглядом, и я чувствую, как тот напрягается.       — Я тоже рада тебя видеть, это Александр, — я выдыхаю с улыбкой. — И он мой сын.       Позади раздается легкий смешок, и я поворачиваюсь. Хейли стоит с младенцем на руках, а рядом с ней Клаус. Его глаза смотрят прямо в мои, и я понимаю, что впереди нас ждут сложные разговоры.       — Ты вернулась, любовь моя, — его голос скользит, как шелк, но я чувствую в нем сталь.       Я киваю, не спуская с него глаз. Внутри меня борются чувства: благодарность за его доверие, беспокойство из-за его порывистости и страх перед тем, что грядет. За ними заходит какая-то незнакомая девушка.       — Алекс, это Никлаус, Хейли и Хоуп, — говорю я. — А кто это? — Мои брови хмурятся смотря на девушку.       — Это Фрея, наша старшая сестра, — представляет ее Элайджа.       — Сколько же у тебя гробиков с членами семьи, Ник? — Удивлённо говорю я.       — О она была в гробике не у меня, а у нашей тетушки Далии, — усмехается гибрид.       — Когда ты говорила, что в Новом Орлеане будет весело, я не думал, что до такой степени, — пускает смешок Алекс идя вперед. Я бросаю быстрый взгляд на Александра. В его глазах читается недоверие, любопытство, и что-то ещё, что он тщательно скрывает. — Ты не сказала мне, что у вас будет семейная встреча, — шепчет он мне на ухо, пока мы следуем за Элайджей внутрь особняка.       — Ты бы всё равно пришёл, — отвечаю я с улыбкой, пожимая его руку.       Особняк Майклсонов встречает нас холодным блеском мрамора и запахом дорогого виски. В воздухе витает магия, словно призрак, присутствие которого невозможно игнорировать. Фрея внимательно рассматривает меня, её голубые глаза сверкают пытливым интересом.       — Я слышала о тебе, Доротея, — говорит она, слегка наклоняя голову. — Мои братья сказали, что ты была частью нашей истории в Новом Орлеане и помогла им вернуть город.       — История продолжается, — отвечаю я ровным голосом. — Хотя иногда прошлое тянет нас назад.       — Точнее сказать, догоняет, дорогая, — вставляет Клаус, усмехаясь. Я закатываю глаза, но не отвечаю. Бороться с его остроумием бессмысленно. В этот момент Хейли делает шаг вперёд, привлекая внимание к себе и малышке на руках.       — Хоуп уснула, но, думаю, ей понравиться знакомство с тобой, Алекс, — говорит она мягко, кивая в сторону моего сына. Александр улыбается ей и чуть наклоняет голову изучая девчушку.       — Я не особо хорош с младенцами, но думаю, она исключение, — отвечает он, заинтересованно смотря на девочку.       Я чувствую его взгляд на себе, ещё прежде, чем иду за ним в его кабинет и дверь за нами закрывается. В комнате полумрак — лишь приглушённый свет лампы бросает мягкие тени на стены. Запах бурбона смешивается с чем-то знакомым, тёплым, что всегда ассоциировалось у меня с ним.       — Семейная встреча, значит? — усмехаюсь, прислоняясь к каминной полке. — Ты мог бы предупредить.       Клаус медленно наливает себе бурбон, затем кивает в сторону второго бокала, предлагая мне и садиться в кресло. Я лишь качаю головой. Он делает глоток, не сводя с меня глаз.       — Ты действительно вернулась, — в его голосе нотки удивления, которую он пытается скрыть спокойной уверенностью.       — А ты сомневался? — Заинтересованно спрашиваю я, подходя к нему и садясь на подлокотник его кресла.       — Возможно, я допускал мысли, что ты разочаровалась в Новом Орлеане и не захочешь возвращаться, — говорит Майклсон.       — Я разочаровалась в Марселе, а не в городе, — говорю я, положив руки ему на плечи и слегка массируя их. На это мужчина лишь мягко закрывает глаза и откидывает голову назад устроившись на моей груди. — У меня были причины вернутся, — тихо говорю я.       — Ммм, какие же? — спрашивает он.       — Например ты, — отвечаю я и не успеваю моргнуть, как тот тянет меня к себе и я оказываюсь сидячей на его бедрах, а Майклсон прижимает меня за талию.       Его пальцы неспешно скользят по моей спине, оставляя за собой тепло, от которого сердце сжимается в груди. Я чувствую, как он напрягается, как его дыхание становится чуть глубже, когда я провожу кончиками пальцев по линии его челюсти.       — Ты и правда вернулась, — повторяет он, но теперь его голос мягче, почти шёпот.       Я не отвечаю, просто смотрю в его глаза, ловя в их глубине ураган эмоций, которые он редко позволяет себе показывать. Мои пальцы скользят по его волосам, зарываясь в мягкие кудри, и он тихо вздыхает, словно этот жест для него — единственная точка покоя во всём этом хаосе.       — Соскучился? — шепчу я, наклоняясь ближе, мои губы почти касаются его щеки. Клаус ухмыляется, но в его глазах вспыхивает что-то тёплое, едва уловимое.       — Слово «соскучился» слишком слабо, любовь моя, — его голос низкий, бархатистый, и в нём звучит тень той тоски, что он скрывал. — Я ждал.       Его рука скользит по моей талии, а затем он мягко сжимает мои бёдра, удерживая меня ближе. В комнате тишина, лишь наше дыхание и потрескивание пламени в камине. Я чувствую, как его губы касаются моей шеи, лёгкое прикосновение, почти невесомое, но от этого только сильнее дрожь пробегает по коже.       — Ты умеешь ждать? — дразню я, чувствуя, как его дыхание становится чуть тяжелее, а губы задерживаются у моего плеча.       — Когда речь о тебе, — он поднимает голову, его взгляд теперь пронзительный, — я ждал слишком долго.       — Меня не было три дня, Ник, — говорю я.       Мои пальцы неспешно пробегают по его ключицам, изучая каждую линию, будто в первый раз. Его руки крепче обвивают мою талию, и в этот момент между нами будто рушатся стены, которые мы строили годами. Всё исчезает — и прошлое, и тревоги, и неуверенность в завтрашнем дне. Остались только мы.       Я чувствую его губы на своих, сначала мягкие, словно дающие мне шанс отстраниться, но я не хочу отстраняться. Я отвечаю ему, позволяя себе раствориться в этом поцелуе, в его тепле, в его руках, что удерживают меня, будто боятся снова потерять.       — Я больше не отпущу тебя, — шепчет он, когда наши губы разъединяются, и я знаю, что в его словах нет угрозы, только клятва.       — Тогда тебе придётся доказать мне это, — ухмыляюсь я, проводя пальцем по его губам.       Майклсон лишь усмехается и, не давая мне больше говорить, вновь притягивает меня к себе, углубляя поцелуй, будто стремясь наверстать все три дня, что мы были врозь.       Никлаус отвечает на мою ухмылку коротким, но глубоким поцелуем, от которого у меня захватывает дух. Его пальцы уверенно скользят вверх по моей спине, а затем возвращаются к талии, будто стремясь запомнить каждую линию, каждый изгиб. Я чувствую, как между нами пульсирует напряжение, переплетённое с чем-то неуловимо нежным.       Но прежде чем мы позволяем себе утонуть в этом моменте, дверь кабинета внезапно распахивается. Я рефлекторно отстраняюсь, чувствуя, как Клаус тихо выдыхает, сдерживая раздражение. В дверном проёме стоит Элайджа, его идеальная осанка и невозмутимое выражение лица контрастируют с лёгкой тенью насмешки в глазах.       — Простите, что прерываю, — его голос ровен, но я чувствую в нём лёгкое удовольствие от того, что он застал нас в этот момент. — Однако семейные дела требуют твоего присутствия, Никлаус. И твоего тоже, Доротея.       Гибрид медленно переводит взгляд на брата, затем на меня, его рука ещё на моей талии, словно он не хочет разрывать этот момент.       — Это не может подождать? — в его голосе звучит лёгкое раздражение.       — К сожалению, нет. Фрея нашла кое-что… касающееся нас всех, — добавляет Элайджа.       Я выпрямляюсь, сдерживая вздох. Прошлое действительно догоняет нас. Клаус нехотя отпускает меня, вставая с кресла и поправляя манжеты пиджака. Я следую за ними, чувствуя, как в воздухе сгущается напряжение.       Мы проходим в просторную гостиную, где уже собралась почти вся семья. Фрея держит в руках записку, её лицо серьёзно, а глаза пробегают по страницам, высчитывая что-то в уме. Хейли стоит рядом, крепко обнимая спящую Хоуп.       — Хорошо, вы все здесь, — наконец говорит Фрея, захлопывая книгу и взяв бумажку вновь в руки. — Доротея, думаю, ты должна увидеть это первой.       Она протягивает мне раскрытую бумагу, и я подхожу ближе, чувствуя, как Клаус автоматически оказывается у меня за спиной. Взгляд мой скользит по строчкам на латыни, и внутри у меня холодеет.       — Это… — начинаю я, но Фрея кивает, подтверждая мою догадку.       «Кто для тебя важнее Доротея: Твой сын или чужая дочь?»       Я ощущаю, как на меня устремляются взгляды всех присутствующих. В горле пересыхает. Я знаю, что это значит. Знаю, что это может означать для меня… и для них.       — Что это значит? — голос Клауса звучит напряжённо, но он не двигается от меня ни на шаг.       Фрея вздыхает, перекладывая книгу на стол.       Тишина, наступившая после её слов, кажется оглушающей. Я встречаю взгляд Клауса, и в его глазах я вижу не страх. Нет, в них пылает гнев… и решимость. И я понимаю, что бы ни случилось дальше, он не позволит мне пройти через это одной.