Садик

Сегодня всё чаще вспоминаю садик. Не знаю, почему. Странно, не находите? Может, детские травмы. Может, разочарование. Может, осознание. Но воспоминания возвращаются урывками. Я помню тот укол. Кажется, у многих детей 90-х он был – шрам на плече. Левая рука? Правая? Уже не помню точно. Но я не знаю, от чего была эта прививка. Я только помню сам момент. Как нас строем заводили в серое помещение. Как внутри всё было белым, пустым, холодным. Как перед нами стояла высокая, худая женщина с тёмно-каштановыми волосами, собранными в косу. Как у неё были серые глаза. Как черты лица – острые, строгие. Как её белый халат был без единой складки, без тепла. Как я села перед ней, в своём маленьком сарафанчике. Как она молча, грубо отодвинула рукав. Как железный шприц блеснул в её руках. Как он проткнул мою кожу. Как я горько-горько рыдала. А в подтверждение тех слёз – шрам на левом плече. Странная вообще жизнь. Я никогда не хотела ходить в садик. Каждый день был тяжёлым, долгим. Особенно детский сон. Меня всегда укладывали у окошка. И я засыпала. А потом заболевала. Снова и снова. Как мама ругалась с воспитателями… Но что уже сделаешь? А всё же были и яркие моменты. Например, когда мама заплетала мне длинные косички. Или когда к нам приходил музыкант – мужчина, игравший на пианино. Мы все хором пели. А он подходил ко мне сзади. Брал мои косички. Приподнимал их и шутил: — Я еду на велосипеде! И все смеялись. И я тоже. Короткое, светлое воспоминание из детства. Маленькая капля радости в этом странном, размытом мире. А ещё был момент. Кто-то дал мне красный свисток. Я обожала его. Маленький, яркий, он казался мне настоящим сокровищем. Я принесла его в садик. Хотела показать, похвастаться, поделиться радостью. Но воспитательница его отобрала. — После занятий верну, — сказала она. Но не вернула. Никогда. Можно сказать: «Ну, свисток… Подумаешь…» Но нет. Это было моё. Моё первое настоящее, осознанное ощущение потери. Когда у тебя что-то забирают – без спроса, без объяснений, без возврата. Прошли годы. Детство кончилось. Я выросла. Уже ходила в школу, становилась старше. И вот летом, гуляя по деревне, я увидела её. Ту самую воспитательницу. Я всегда держала лицо. Здоровалась. Была вежлива. Улыбалась. Но обида сидела внутри. Детская, нелепая, но живая. И где-то глубоко, совсем в уголке души, звучал тихий голос: “Верните мой свисток.” Но свисток мне никто так и не вернул. И я не просила. Не потому, что забыла. Просто со временем стало понятно: некоторые вещи не возвращаются. И дело даже не в свистке. Просто так устроен мир. Ты отдаёшь что-то по наивности, доверяешь, веришь, что вернут. Но потом сталкиваешься с реальностью. Иногда тебе вернут долг. Иногда попросит прощения тот, кто был не прав. Иногда даже объяснят, почему всё случилось именно так. Но чаще – нет. Чаще ты просто остаёшься с пустыми руками. И вместо обиды приходит понимание. Понимание, что свистки, дружбы, доверие – всё это может пропадать бесследно. И ты либо цепляешься за прошлое, раз за разом спрашивая, почему так… Либо идёшь дальше. И в какой-то момент, идя по улице, увидев этого человека спустя годы, ты уже не ждёшь. Не ждёшь извинений. Не ждёшь объяснений. Не ждёшь свистка. Ты просто улыбаешься и проходишь мимо. Потому что теперь ты знаешь: То, что ушло — уже не твоё. В садике происходило многое. Там я поняла одну важную вещь – взрослые не всегда правы. Они бывают меркантильными, завистливыми, злыми. Только я знала, насколько дёшево бывало там. Только я знала, как мама рыдала в подушку по ночам. Только я знала, как сложно было без денег. Но это никого не волновало. Бесили эти взрослые. Я помню, как сидела, ела свою кашу. А воспитательница вместе с поварихой ходили между столами, раздавая обед. И вдруг одна из них сказала, не особо скрываясь: — Вот, у этой вчера мать из Москвы приехала. Привезла там, небось, а нам ничего не принесла. Вот зажравшиеся. Я застыла. Каша резко стала комом в горле. Я смотрела на неё со злостью. Но молчала. Потом дома рассказала маме. Она покачала головой и сказала бабушке: — У людей злые языки. Злые… Но в садике были и другие моменты. Я всегда любила лето. Из-за одного фрукта. Или ягоды. Я до сих пор не знаю, как правильно. В детстве это был фрукт. А когда выросла – мне сказали, что ягода. Я всегда любила арбузы. И помню тот момент – Как в продлёнке, в середине дня, приносят огромный кусок арбуза. Как ты с радостью уплетаешь его, пока сок стекает по подбородку. А потом, спустя час, несёшься в туалет. А в туалете горшки. Не пластиковые, не лёгкие. А железные, чугунные. Холодные, особенно зимой. Ты садишься на этот ледяной металл, вздрагиваешь, но деваться уже некуда. И в этот момент, наверное, и начинается закалка характера. Я всегда росла тихой, спокойной девочкой. И меня часто обижали. Ну как обижали? Я просто не умела сдавать сдачи. Мама смеялась. Она вытирала мне слёзы вечером и говорила: — Детка, надо учиться. Доченька, надо учиться давать сдачи. Я училась. Я маму слушала. Я характер воспитывала. Я тогда, наверное, уже второй год в садик ходила. И вот гуляем мы все во дворе. Я помню слова мамы – «Надо уметь отстаивать свои границы». И тут какая-то девочка, младше меня, подбегает и толкает меня очень сильно. Больно. Обидно. Но в этот раз я не стала молчать. Я разозлилась. Я повернулась и толкнула её в ответ. Бедная… Она перелетела через маленький железный забор. Но зато я отстояла свои границы. А может, это было до этого. А может, после. Была ещё одна история. Был мальчик из моей группы. Он всегда дёргал меня за косички. Я плакала. Жаловалась маме. Мама просила воспитательницу разобраться. Та разводила руками: — Ну что поделать, дети… Нравится она ему. А мне не нравилось. Потому что дергал он очень больно. Потому что косы у меня были длинные. Потому что мама и так заплетала их туго. А тут ещё и он. Конечно, я рыдала. Громко. Больно. И меня за это ругали. Но мама у меня ещё с тех времён была с характером. Она сама себя сковала, как говорится. Была весна. Поздняя весна. Цветы. Мы играли перед входом в здание. А он снова дёрнул меня за косу. И тут как раз пришла мама. Раньше обычного. Она увидела всё. Спокойно подошла к нему. Мальчик – светлые волосы, чёлка торчит. Моя мама схватила его за эту чёлку. Тонкими пальцами. Крепко. И потянула. Как он закричал! Как заорал! Воспитательницы вскочили, бросились к маме: — Что вы себе позволяете?! Это невоспитанно! А мама спокойно повернулась к ним и сказала: — Но я же вам говорила. Когда он дёргает мою дочь – вы не обращаете внимания. А когда я дёрнула его – вы сразу тут как тут. Потом посмотрела на мальчика. — Больно? Он хнычет, кивает. — Моей дочери тоже больно. Впредь не смей её трогать. Подействовало. Он меня больше не трогал. Меня вообще никто не трогал. После этого случая меня больше никто не трогал. Ни он, ни другие дети. Видимо, урок усвоили. Но я запомнила не только это. Я запомнила, как работает мир. Пока ты молча терпишь – тебя будут обижать. Пока ты жалуешься воспитателям, учителям, взрослым – они будут разводить руками и говорить, что «это просто детские игры». Но стоит кому-то из них почувствовать на себе то же самое – они сразу возмущаются. Как будто боль только тогда становится настоящей, когда чувствуют её сами. Я тогда была маленькая, но поняла. Чтобы тебя услышали, иногда приходится делать больно в ответ. Но была и другая сторона. После этого меня больше никто не дёргал за косы. Меня больше никто не задирал. Но меня стали бояться. Я не была жертвой. Но я уже не была и той тихой девочкой, какой была раньше. Я не знала, хорошо это или плохо. Я просто стала другой. И, наверное, в этот момент я начала понимать, что значит защищать себя. Не ждать, когда кто-то разберётся за тебя. Не надеяться на честность взрослых. Не верить, что добро побеждает само по себе. В этом мире надо уметь стоять за себя. И иногда – не ждать, пока кто-то тебе разрешит.