Вера и молчание

Интересные последствия Веры. Той самой — не только духовной, но и моей бабушки. Женщины, которая вырастила меня. Которая, по сути, научила меня не просто читать книги, а читать себя. Да, именно она научила меня читать — по-настоящему. Когда мама срывалась, не выдерживала, бабушка сидела рядом, терпеливо, слово за словом, слог за слогом, и, наверное, именно тогда я впервые поняла, что такое настоящая мягкая сила. Она была ближе мне, чем многие другие. Я не говорю, что другая бабушка плохая — просто… у нас с этой была своя тишина. Своя близость. А теперь — вот такие моменты. Звонок, голос в трубке. Она плачет. Говорит про праздник. Про крест. Про пост. Говорит: «Нужно держать его в чёрную. Втайне. Не рассказывать никому. Просто молчи, не ешь, не жалуйся, и всё у тебя будет хорошо». И я сижу, слушаю. Киваю. Говорю: «Да, конечно. Хорошо, бабуль». А потом думаю — а нужно ли это мне? Не пост. Не отказ от еды. А молчание. Тишина как способ очищения. Это как… ментальный обет, только ты не монах, ты — просто человек, у которого в груди буря. И я не знаю. Я правда не знаю, что это даст. Кому. Мне? Ей? Богу? И кто вообще решает, засчитано ли было твоё молчание или нет? Но, пожалуй, вот в чём суть: Бабушка верит. И я… я, может, не совсем верю так же. Но я уважаю её веру. Потому что в её слезах — что-то, что больше слов. И, может, дело даже не в религии. Может — в том, что она просто хочет, чтобы у меня всё было хорошо. Как умела, как знала, так и просит. А мне — остаётся только подумать: а какая моя вера? Что я выбираю молча нести в себе? Что я не говорю вслух, потому что боюсь быть непонятой? Может, у каждого из нас свой пост. Своя тишина. Своя молитва. И она не всегда вслух. Я думаю о ней. О бабушке. Как она держит в руках иконочку, трясущимися пальцами поправляет платок, как её голос вдруг ломается на полуслове, когда она говорит про крест, про то, как важно молиться молча, поститься — не для показухи, терпеть — чтобы было легче. И я понимаю: это её мир. Её порядок. Её система координат, в которой боль имеет форму смысла. И я не имею права обесценивать это. Потому что это — её способ выжить. Но вот я — другая. Я не умею в молчание. Я им задыхаюсь. У меня слишком много мыслей, чувств, боли, слов, которые разрывают грудную клетку, и если я их не вытащу наружу — они станут грузом. А я и так уже несу слишком много. Я не знаю, как ей удаётся молиться ночами. Я не знаю, что она чувствует, когда говорит: «Ты только никому не рассказывай. Всё держи в себе. Тогда Бог всё услышит.» А у меня внутри всё наоборот. У меня Бог — в словах. В голосе. В писаных строчках, в исповедях не храму, а самой себе. Может, я грешу. Может, я просто современная, избалованная чувствами и свободой. Но мне не нужно молчать, чтобы быть услышанной. Мне нужно говорить, чтобы не исчезнуть. И всё же, когда я кладу трубку, когда бабушка рыдает, а я говорю: «Да, бабуль, я поняла. Обещаю» — я чувствую себя предательницей. Потому что вряд ли я выдержу этот пост, вряд ли смолчу, вряд ли откажусь от всего, чтобы показать, что я сильная. Я слабая. Живая. Честная. И, может быть, именно это — мой способ веры. Не в молчании. Не в тишине. А в признании. В дыхании. В честности, которую я несу в себе, даже если кто-то не поймёт.