Ты не сломал меня до конца. Но пытался.

Вы когда-нибудь встречали настоящих ублюдков? Нет, не просто неприятных. Не «сложных», не «токсичных», не «у него просто тяжёлое детство». А именно ублюдков. Настоящих отморозков, от которых тошнит до бесконечности, от которых хочется вымыться до костей, от которых тело дрожит даже спустя годы, а голос внутри до сих пор шепчет: почему ты тогда не убежала… Одна из таких историй должна была быть в этом сборнике. Но я её удалила. Не потому, что испугалась. Не потому, что постеснялась. А потому, что она — не совсем моя. Она моей подруги. И, хоть она отразилась и на мне, хоть я стояла рядом, смотрела, как она разваливается, и держала её руки, пока она не могла поднять глаза — это была её боль. И она попросила не писать об этом. Я уважаю. Я умею молчать. Иногда молчание — тоже оружие. Иногда — уважение. Иногда — всё, что ты можешь дать человеку. Так что я оставила ту историю. Захоронила её в памяти. Как рану, которая уже не кровоточит, но от прикосновения всё ещё сжимается кожа. И тогда я решила: расскажу другую историю. Более тяжёлую. Более мою. О своей мягкотелости. О том, как я отдавала себя людям, которым и своё отражение в зеркале доверять нельзя. О том, как я дорожила теми, кто мною пользовался. Как я объясняла их боль — и предавала свою. О том образе, который мог бы стать светлым. Когда мой парень — тогдашний — вошёл в подъезд, увидел меня прижатую к двери, и оттащил от меня того человека, который был на грани преступления. Он тогда был героем. Он тогда был светом. Он тогда держал меня за плечи и дрожал, смотрел мне в глаза и говорил: «Я рядом. Я с тобой. Всё. Он больше не приблизится.» А потом… потом он начал пить. Не как «раз в пятницу с друзьями». А как уходить в бутылку, когда мне нужна была опора. Как исчезать в своих ранах, и в этих ранах — резать меня. И, возможно, он был хуже того. Потому что тот был в моменте — отвратительном, мерзком, но всё-таки мгновенном. А этот был в днях. В неделях. В обещаниях. В пустых глазах. И я не сразу поняла, что одно и то же лицо может быть твоим спасением и твоей новой тюрьмой. Так что да. Истории бывают разные. И герои — тоже. Один сорвёт с тебя одежду. Другой — медленно снимет кожу, улыбаясь и говоря, что он просто устал ждать, когда ты откроешься ему. Сейчас вспоминая, хочется просто сказать: Ступай. Наступи. На горло — прямо сейчас, прямо здесь. Медленно, уверенно, как ты умеешь. Без тени сомнения, как ты всегда это делал. Ты ведь знал, как ломать. Знал, где бьётся моё «нет». Знал, как выжать из меня всё живое — и оставить только тень. Ты делал это долго. Холодно. Последовательно. Сначала взгляд — тот, который раньше искал во мне свет, а потом стал сканировать слабости. Потом прикосновения — давящие, тяжёлые, чужие. А потом голос — резкий, властный, всегда на грани. И в те моменты, когда ты хотел меня взять — по-настоящему, когда приближался с этим тяжёлым, зловещим «ты же моя» — я вскрикивала. До ужаса. До крика, похожего на рваное дыхание перед смертью. Будто меня резали. И ты останавливался. Только тогда. Потому что даже ты понимал — перешёл черту. И это был не первый раз. И не последний. Пару раз. Потом ещё. А потом это стало почти ритуалом. Ты напивался. Ты приходил с глазами, полными лжи и тоски. Ты говорил: «Прости меня, я просто… люблю… я теряюсь…» А я, как дура, прощала. До сих пор не понимаю — как? Как я, зная всё это, чувствуя эту мерзкую вонь контроля, эта липкую тягу не к любви, а к власти, могла оставаться рядом? Наверное, потому что верила, что, если достаточно молчать — всё изменится. Но ничего не менялось. Становилось только хуже. И вот что, возможно, самое удивительное: я так и не переспала с тобой. Не потому, что не было возможности. Потому что не было желания. Я не видела в тебе страсти. Я видела власть. Ты не хотел меня. Ты хотел владеть. Запереть. Оформить. Отметить, как свою территорию. А мне становилось всё страшнее. С каждым разом. С каждым его дыханием у моего уха. С каждым его: «Ты же моя, разве ты не понимаешь?» Я понимала. Слишком хорошо. И с каждой ночью рядом с тобой — я умирала. Медленно. Тихо. Без крика — если не считать те моменты, когда ты снова пытался переступить границу, а я — кричала так, будто меня резали изнутри. Но ты ведь считал, что я твоя. И что раз уж я однажды позволила тебе спасти меня, то теперь должна платить. Теплом. Тишиной. Телом. Без права на границы. Без «нет». Без пауз. Ты говорил, что просто хочешь быть ближе. Что тебе нужно чувствовать, что я твоя. А я всё пыталась объяснить: близость — это не когда ты впиваешься в чужую плоть, а когда тебе доверяют. Но ты не слышал. И не хотел. Ты думал, если я не сопротивляюсь — значит, согласна. А я в это время… в это время сидела в ванной, в холодной воде, по трижды в день, пытаясь отмыть с себя ощущение тебя. Да, я не переспала с тобой. Но ты и не просил. Ты просто подбирался. Медленно. Методично. В словах. В касаниях. В присутствии. Как хищник, который не убивает сразу , а наблюдает, пока жертва сама перестанет дёргаться. Ты обвинил меня в холодности. Ты говорил, что я не умею любить. Что ты заслуживаешь тела, раз уж вложил в меня душу. Но я не была тебе должна. Ни себя. Ни ласки. Ни благодарности. И каждый раз, когда ты говорил: «Я ведь тебя спас», я глотала ком в горле и думала: а не ты ли теперь меня держишь в заложниках? Ps. Знай, я тебя ненавижу, но не за то, каким ты был, а за то, что сделал меня слабой.