Глава 29:"Бесконечность не предел!" и Евангелие от Карса

Yherushalaim at Easter.

I cry, I pray, mon dieu!

I cry, I pray, mon dieu!

I cry, I pray, mon dieu!

Adieu, mon dieu!

— C-Moon исчез... Пришло... ВРЕМЯ НЕБЕС!!! MADE IN HEAVEN!!!(Пуччи)

I'm crucified, crucified like my savior!

Saintlike behavior, a lifetime I prayed!

I'm crucified for the holy dimension!

Godlike ascension, heavens away!

I'm crucified for the holy dimension!

Godlike ascension, heavens away!

I'm crucified, crucified like my savior!

Saintlike behavior, a lifetime I prayed!

I'm crucified for the holy dimension!

Godlike ascension, heavens away!

Энрико Пуччи находится в одном шаге от своей великой цели. Он обрел Made in Heaven, вершину эволюции стенда, и привёл мир к началу нового пути. Когда Пуччи активировал способность, время хлынуло вперёд неудержимым потоком. День начал сменяться ночью за считанные доли секунд, а ночь столь же мгновенно превращалась в день. Солнце перестало быть небесным телом — оно стало полосой, размытой в жёлтую дугу на небе. Люди не успевали моргнуть, как за окнами происходили десятки рассветов и закатов. Движение Земли стало абсурдным, будто само пространство дрожало под гнётом ускорения. Часы обезумели: секундные стрелки трещали и ломались, цифровые табло мигали как в предсмертной агонии, не в силах уследить за бешеным ритмом реальности. В госпитале пахло хлоркой и тишиной. Семья собралась вокруг тела умершего деда, чтобы попрощаться. Плачущая бабушка, дрожащими руками, погладила его седую голову — и в тот же миг из-за действия Made in Heaven плоть на глазах сгнила. Кожа стала чёрно-зелёной, глаза провалились, зубы рассыпались, как пережаренные орехи. На одежде появились жирные пятна разложения. Из рта вырвался гнилостный запах, настолько сильный, что внучка с криком отпрянула. Даже мухи не успевали появиться — они зарождались, старели и умирали в течение одной секунды, оставляя крошечные трупики на трупе. В жилом районе на окраине города девочка рисовала фломастерами. Один мазок — и пятно попало ей на щёку. Она инстинктивно схватила салфетку и вытерла лицо. Но Made in Heaven не щадил и это простое действие: бумага моментально высохла, как будто пролежала на солнце несколько месяцев, покрылась трещинами, и с хрустом прилипла к коже. Девочка попыталась сорвать её, но с каждым движением та рвалась на крошечные обрывки, оставляя серый клейкий след. Её волосы выросли, поседели и начали выпадать. Она заорала. Из зеркала на неё смотрело чужое лицо — измождённое, взрослое, с обветренной кожей и воспалёнными веками. Прошло лишь несколько секунд. На одной из ферм, где ещё не знали, что мир сходит с ума, курятник огласился паническим кудахтаньем. Куры носились по клеткам, а под ними творилось что-то безумное. Яйца начинали трястись и трескаться. Из них вылезали не цыплята, а нечто уродливое — полужидкие комки желтка и крови, с слабо сформированными клювами и бьющимися в конвульсиях лапками. Они пищали, проживали свои жалкие секунды жизни и тут же умирали. Пол застилали сотни склизких, шевелящихся полутрупов. Некоторые куры с ума сходили от страха, пытались съесть своё потомство, но и сами умирали от истощения, ведь пища в их желудках переваривалась за микросекунды, а организм старел и гнил на глазах. На автозаправке водитель заправлял машину. Пока он моргнул, бак проржавел, бензин вытек, краска облупилась, шины ссохлись и лопнули, а сама машина превратилась в груду металла, словно прошли десятилетия. В барбершопе мужчина брился. Лезвие провело один раз по щеке — и та уже обвисла, покрылась морщинами, кожа потемнела, а щетина выросла и поседела. Парень заорал, но его голос стал хриплым, надтреснутым. Горло пересохло, зубы выпали. Он превратился в старика за три вдоха. На кладбище работник копал могилу. Каждый взмах лопаты разлагал землю под ним. Дерево над его головой покрывалось почками, листьями, желтело, осыпалось, снова росло и снова умирало — за доли секунды. Кладбище пульсировало: кресты старели, каменные надгробья крошились, фотографии на них стирались. Воздух дрожал от абсурда: птицы подлетали, не успевали взмахнуть крыльями — и падали мёртвыми, покрытые пылью времени. На стадионе во время футбольного матча игроки в один миг покрывались потом, задыхались, мышцы у них сводило судорогами. Стадион рассыпался: табло трескались, сидения становились хрупкими как стекло, а мяч, попав в штангу, разлетелся на клочья, как старый мяч из 50-х. Комментатор, охрипнув, с ужасом понял, что пока говорил одну фразу — его волосы поседели, ногти отросли, а бумага перед ним истлела в пыль. — Мир близок к совершенству… Скоро начнётся новый мир. Новый Рай! — Пуччи шепнул слова из своих самодовольных уст. Все города, дома, лица — всё стремительно угасало, истлевало, проходило круги рождения и смерти за минуты. Мир катился в пропасть абсолютного конца, где ни одна форма жизни не могла успевать жить. Энрико Пуччи, стоя на вершине мира, наблюдал за всем этим с благоговейной улыбкой. Карс оглядывался по сторонам и узревал всю разрушительную, нечеловеческую мощь способности Made in Heaven — ускорение времени достигло апогея. То, что видел он сейчас, превосходило любые кошмары, что он мог себе представить за миллионы лет существования. Пространство трещало, как стекло, не выдерживая натиска скорости. Солнце, превращающееся в сплющенную дугу, мелькало в небе, словно вспышка, оставляя за собой золотистый шлейф. Оно взлетало и падало с бешеной периодичностью, не давая глазам отдохнуть. День сменялся ночью не плавно, а яростно — как будто само время билось в судорогах. За одну секунду Карс видел, как лес вокруг него рассыпается прахом, как листья желтеют, опадают и гниют, как деревья чернеют и рушатся, как камни покрываются трещинами и пылью. Земля дышала в агонии, трепеща под весом миллиардов мгновений, сжимающихся в один. Он видел, как океаны испаряются и возвращаются, как звёзды двигаются по небу, танцуя в безумном балете времени. Он видел, как небо умирает и рождается заново. И в этот момент, в самой середине урагана времени, Карс стоял неподвижно. Внутри него не шевелился ни один атом — Совершенное Существо не подчинялось этим правилам. Made in Heaven проносился мимо него, мимо его тела, мимо его сознания. Всё старело, рушилось, умирало и возрождалось, а он — нет. Он чувствовал этот диссонанс как жгучий холод в груди, не страх перед смертью, а страх перед абсолютной изоляцией. Карс ужаснулся. Ужаснулся по-настоящему. Он пережил смерть планет, он ощущал одиночество космоса, он бороздил по Вселенным, но никогда ещё не чувствовал себя таким отделённым от всего сущего. Перед ним Вселенная теряла смысл, теряла плотность, а он оставался. Он был вне времени, вне жизни, вне конца. И именно это его пугало. — Это... Это безумие! Пуччи!.. C-Moon Ultimate Requiem! — Карс призвал свой Стенд — C-Moon Ultimate Requiem. Его тело испускало ослепительный свет, словно сама материя реальности содрогалась под тяжестью его силы. Пространство вокруг искривилось, небо почернело, земля начала дрожать. Его глаза — Совершенные Глаза, видели сквозь время, пространство и даже через суть самого бытия. Он пристально смотрел на Энрико Пуччи, того, кто осмелился встать на его пути, держа в себе безумие ускоренного мира. Карс резко рванулся вперёд, и его кулак, сияющий энергией абсолютного бытия, уже был готов нанести удар, способный обратить звёзды в пыль. Однако в тот же миг, как будто сама реальность сделала вдох и тут же выдохнула, Пуччи исчез. Made in Heaven, словно нарушая причинно-следственную связь, совершил рывок вне пределов времени. Это было движение столь быстрое, что даже сверхчувствительные Совершенные Глаза Карса не смогли его зафиксировать. На краткий момент Карс увидел лишь послесвечение от тела Пуччи, будто затухающий след кометы. В следующую долю секунды, Пуччи уже стоял за спиной Карса, его рука — прямая как лезвие, обагрённая тёмной, кипящей кровью. Голова Карса, величественная, несущая разум, познания и гнев древности, медленно отделялась от его тела. Она взлетела в воздух, вращаясь, как метеор, сорвавшийся с орбиты. Тишина воцарилась. Даже сама вселенная замерла от осознания того, что только что произошло. Энрико Пуччи стоял неподвижно, глаза его были полны спокойствия и расчёта. Карс, Бессмертный, Совершенный, был обезглавлен — в миг, в котором не было времени. — Made in Heaven — это стенд, наделенный силой даровать истинный Рай каждому живому существу во Вселенной! Но что есть этот Рай, о котором я возвещаю? В моём глубочайшем понимании, "Рай" — это не просто место вечного блаженства или покоя. Нет, это состояние абсолютной гармонии и освобождения духа. Суть его в том, что каждый человек, каждое сознание обретает полное и безоговорочное знание того, что уготовано ему судьбой. Не страх перед неведомым, а ясное, незыблемое видение пути, предначертанного ходом самой реальности! Именно эта совершенная готовность к завтрашнему дню, это абсолютное принятие грядущего во всех его проявлениях — вот что есть истинный рай! Это состояние, когда исчезают мучительные сомнения, гложущие тревоги и парализующий страх перед будущим. Когда душа, освобожденная от тирании слепящей неизвестности, находит покой в тихом свете предначертанности. Способность встретить любое свершение — радость или испытание — с безмятежностью, ибо оно есть часть великого и неизменного полотна судьбы. Вот высший дар Made in Heaven: не избегание реальности, но обретение совершенного мира через её полное и окончательное приятие! — Энрико Пуччи, паря над землёй в сиянии Made in Heaven, словно божественный вестник нового мира, возвышался над Карсом, чьё тело было искорёжено, но, как всегда, не уничтожено. Его обугленная голова медленно регенерировала, клетки восстанавливались в молчаливой ярости, плоть срасталась, и вот уже лицо Карса снова приобрело привычную гордую форму. Он молча поднял взгляд ввысь, в ту безжалостную точку пространства, где висел Пуччи — как ангел с обнажённым мечом времени. Пуччи не спешил. Он позволил молчанию прорасти, как трава сквозь асфальт, а затем заговорил — сдержанным, но торжественным голосом. Он простирал руки к небу, а пространство искажалось вокруг него — как будто сама вселенная внимала его словам. Карс слушал. Молча. Лишь его глаза — холодные, фиолетовые, чужие — выражали нескрываемую насмешку и интерес. Он позволил Пуччи договорить до конца. А когда небо вокруг начало закручиваться спиралью, когда первые волны божественного ускорения стали ощущаться в костях, Карс медленно поднялся на ноги. Он отряхнул с плеч пепел, встал во весь рост, и в голосе его, внезапно спокойном, но наполненном издевкой, зазвучала чуждая богу гордыня. — Красивые слова, Пуччи. Поэтичные, возвышенные… почти убедительные. Ты говоришь о покое, принятии, гармонии. Но всё, что я слышу — это восхваление смирения. Ты мечтаешь о мире, где люди знают свою судьбу и покорно принимают её, не сопротивляясь, не дерзая, не стремясь изменить хоть что-то. Рай, в котором больше нет борьбы — это не Рай. Это клетка, выкрашенная в светлые тона. Тюрьма, без стен, где все подобны марионеткам. Я видел, как устроена Вселенная. Я превзошёл пределы человечности, я испытал вечность… и знаешь, что я понял? Истинная сила — в свободе. Не в покое, а в стремлении. Не в принятии, а в возможности выбирать, даже если выбор — это ошибка. Ты хочешь дать людям ответы, но ответы — это конец. А жизнь рождается из вопросов. Ты зовёшь это Рай... а я называю это забвением. Ты хочешь избавить их от страха, но вместе с ним ты убьёшь и волю. И если уж ты решил играть с судьбой... будь готов, что судьба сыграет с тобой. — После того как Пуччи с пафосом поведал Карсу о своём "Рае", описывая абсолютную предопределённость, избавление от страха и вечную ясность, Карс с безэмоциональным лицом выслушал его до конца. Затем он начал говорить — медленно, холодно, как учёный, читающий лекцию по разрушенной теории. Он разобрал каждое утверждение Пуччи по частям: указал на логические парадоксы, отметил противоречия между свободой воли и неизбежностью, поставил под сомнение ценность мира, где каждый знает своё будущее, сравнил это с тюрьмой без стен, где люди становятся марионетками, заживо лишёнными выбора. Карс припомнил, как человечество веками стремилось к свободе, ошибкам и росту — и как "Рай", описанный Пуччи, по сути, убивает саму суть жизни, превращая её в предсказуемую симфонию без боли, но и без смысла. Его голос не дрожал, не повышался, не колебался: он звучал так, будто Карс читал заранее написанный приговор всей философии Пуччи. С каждым новым пунктом лицо Пуччи менялось — брови сдвинулись, губы напряглись, в глазах мелькнула тень сомнения. Казалось, он впервые услышал, как его мечта звучит в устах постороннего — и она казалась чем-то чужим, лишённым силы. Но, замерев на долю секунды, Пуччи моргнул, глубоко вдохнул и стиснул зубы. Его лицо вновь стало спокойным, будто маска, скрывающая внутреннюю трещину. Он чуть наклонил голову, улыбнулся — но улыбка была уже не такой уверенной, как прежде. Он вновь заговорил, намереваясь защитить свою истину, будто стремясь доказать в первую очередь себе, что Карс не прав. — Ты говоришь о свободе, Карс, но свобода — это иллюзия, за которую цепляются смертные, боясь признать простую истину: всё в этом мире уже предрешено. Каждый шаг, каждое решение — следствие цепи событий, начавшейся задолго до их рождения. Я лишь предлагаю людям увидеть эту цепь целиком. Не слепо идти по ней, а осознанно. Это не забвение — это просветление. Представь себе мир, где никто больше не страдает из-за непонимания. Где каждый знает, что ждёт его впереди — и потому может жить в мире с собой. Разве это не высшая форма бытия? Разве не к этому стремится каждый, пусть даже неосознанно? Только мой Made in Heaven, при помощи ускорения времени создаст новый мир. Мир, в котором все знают что их ждёт, тем самым, обретут душевный покой. — Пуччи ответил на претензии Карса насчёт своей концепции "Рая" — с почти невозмутимым лицом, в котором читалась святая убеждённость, он начал говорить о божественном предопределении, о высшей гармонии, которую он собирается навязать миру. Его голос звучал как проповедь, но с каждым словом в нём проступала одержимость, будто он уже жил в этом "Рае", о котором так истово вещал. Он говорил о том, что свободная воля — это иллюзия, которая приносит лишь страдания, и лишь через перерождение реальности, через ускорение времени, каждый сможет узнать свою судьбу и принять её — и, зная всё наперёд, обретёт покой. Карс, стоя в полумраке и в полусвете, словно сама суть вечного разочарования и превосходства, слегка наклонил голову, продолжая сверлить Пуччи взглядом, будто перед ним не человек, а редкий и уродливый образец, выведенный на свет в результате жалкой попытки человечества осознать божественное. Он молчал несколько мгновений, будто смаковал каждую каплю бессмыслицы, прозвучавшую из уст священника, а затем холодно и со спокойной насмешкой начал философскую атаку. — Ты видишь порядок там, где я вижу застой. Ты называешь это знанием, но это — приговор. Цикл, который состоит из того что каждый знает своё будущее, и по твоему мнению ведущее к прогрессу, это оскорбление самой эволюции человечества. Люди — существа противоречивые. Им нужны страхи, сомнения, боль. Всё это — топливо для роста. Забери у них возможность ошибаться, и ты заберёшь у них и возможность меняться. А без перемен жизнь вырождается. Ты говоришь о ясности... Но в ней нет места мечтам. В мире, где всё известно заранее, никто больше не будет искать путь — потому что путь уже проложен. Никто не будет бороться — потому что борьба станет бессмысленной. А где нет борьбы — там нет прогресса. И нет жизни. Весь твой "Рай" это замкнутая клетка, в который все умирают от неизбежности. Природа не прощает тех, кто пытается изменить её. Можешь ускорять время сколько тебе угодно, но чем дольше ты это делаешь, тем сильнее ты совершаешь прыжок в пустоту самоубийства. — Карс говорил о циклах, которые Пуччи считает прогрессом, как об оскорблении самой идеи эволюции. Он назвал его Рай — замкнутой клеткой, в которой души не растут, а умирают, парализованные знанием о неизбежном. Он напомнил, что природа не прощает тех, кто пытается навязать ей форму. Что ускорение времени — это не путь к просветлению, а самоубийственный прыжок в пустоту. Его слова были как лезвия, острые и безжалостные, каждое из которых рубило в основании идеи Пуччи, не давая ей шанса на оправдание. И с каждой фразой Карс становился всё холоднее, как будто сам бог отвергал то, что Пуччи называл "Раем". — Возможно, ты прав… с точки зрения того, кто избрал вечность как свою судьбу. Но я верю, что человечество устало от страданий. Я верю, что они заслужили покой. — Энрико Пуччи, чуть нахмурившись, но сохраняя внешнюю невозмутимость, сдержанно произнёс слова, в которых всё же проскальзывало внутреннее напряжение. Его голос, обычно уверенный и пропитанный фанатичной решимостью, теперь звучал с лёгким надломом, словно в нём начали гаснуть искры убеждённости. Он чувствовал, как его аргументы утрачивают силу, и даже его собственная вера в провозглашаемый им "Рай" начала немного колебаться под напором собеседника. Карс, обладая чутьём хищника, уловил это — лёгкий дрожащий оттенок в голосе Пуччи, взгляд, ставший менее острым, паузы между словами. Увидев трещину в идеологической броне священника, он, словно получив сигнал к атаке, не упустил возможности. Его губы изогнулись в лёгкой усмешке, а голос стал чуть более мягким, ироничным, как будто он лишь забавлялся этой беседой, как кошка, играющая с пойманной мышью. Слова лились спокойно, будто бы между ними не происходило схватки мировоззрений, но за спокойствием Карса скрывался расчёт: он наслаждался тем, как собеседник медленно осознаёт бессилие своей веры перед безмерной логикой вечного существа. — А я верю, что ты боишься хаоса. Боишься не просто случайностей, а самой идеи, что мир может существовать вне твоих расчётов. Ты дрожишь перед мыслью, что твоя вера — этот хрупкий карточный домик из догм и предписаний — рассыплется в один миг, если всё вдруг пойдёт не по плану. Ты цепляешься за правила не потому, что они спасают других, а потому, что без них ты чувствуешь себя беспомощным. Ты ищешь порядок не для людей… а для себя. Для своего спокойствия. Чтобы хоть на мгновение почувствовать, будто твоя воля имеет значение, будто ты хоть что-то контролируешь в этом бескрайнем, равнодушном мире. Но, Пуччи, Вселенная не просит контроля. Она не просит слепого подчинения или механического следования плану. Она сложнее, живее, непредсказуемее. Она требует не слепой веры, а понимания. Готовности принять её изменчивость, её парадоксы, её кажущийся хаос. Контроль — это иллюзия, попытка загнать океан в бутылку. Понимание — это умение плыть по его волнам, даже когда они несут тебя не туда, куда ты ожидал. И это — разные вещи. Потому что одно делает тебя тюремщиком собственного разума, а другое — частью чего-то большего. — После слов Карса лицо Пуччи изменилось — не просто сморщилось или нахмурилось, а как будто в нём умерла последняя искра, угас свет, озарявший его внутренний мир. Это было не выражение боли или ярости — это была агония веры, выраженная в молчаливом, почти трагичном оцепенении. Его губы слегка дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но не смог — не из страха, а из утраты смысла. Морщины на лице легли глубже, и он стал походить на старый цветок, увядший не от времени, а от того, что земля, питавшая его, внезапно исчезла. Молчание повисло между ними, вязкое, гнетущее. Воздух будто утратил свою прозрачность, став тяжёлым, как сгустившаяся гравитация. Даже ветер, казалось, на мгновение прекратил своё движение, уважая этот момент столкновения двух миров. В этом молчании не было покоя — оно было острым, как лезвие ножа, висевшим над их головами. Их взгляды встретились. В этих двух взглядах было больше, чем просто эмоции. В них отражались две вселенные. Два мира, две истины, несовместимые, как лёд и пламя. Взгляд Пуччи был пронизан тоской, жаждой освобождения, стремлением к предначертанному порядку, к тишине, в которой каждый знал бы свою судьбу. Его глаза — глаза человека, идущего к раю не ради себя, а ради всего человечества. Взгляд Карса — холодный и в то же время наполненный безумной жизнью, был подобен вечной спирали эволюции. Он не искал покоя, не искал завершения. Его душа требовала бесконечного движения, постоянного разрушения и обновления. Он — существо, вышедшее за пределы цели, освободившееся от смысла, ставшее самим процессом. Для него смысл был в борьбе, в преодолении, в безостановочном движении вперёд, даже если дорога ведёт в бездну. — Так или иначе, я достигну своей цели! И ты мне не помеха! — Пуччи, сливаясь с потоком времени, совершил стремительный рывок вперёд, воспользовавшись скоростью, дарованной ему Made in Heaven. Всё вокруг исказилось: небо потемнело, облака растянулись в полосы, а звук исчез, словно сама вселенная приостановила дыхание. Его фигура исчезла из поля зрения за долю мгновения, оставив после себя лишь слабое мерцание света. Карс, обладая совершенным разумом, предвидел это — он знал, что Пуччи попытается атаковать его напрямую, и пытался просчитать все возможные углы атаки. Он напряг каждую мышцу, анализируя течение боя, но даже он, Совершенное Существо, не мог сравниться с тем, кто перезапускает вселенную одним махом. Понимая, что не сможет опередить Пуччи, Карс действовал инстинктивно — его тело метнулось в сторону, влево, по дуге, с ловкостью, присущей только высшим формам жизни. Но даже этот манёвр не спас его от удара. В следующую ничтожную долю секунды, словно время сжалось до точки, Пуччи, сияющий божественным светом, описал две идеальные дуги. Мгновенно, почти без сопротивления, ноги Карса были отсечены чуть выше колен — плоть, кость, сосуды, нервы — всё было перерезано с хирургической точностью. Его тело, утратив опору, начало заваливаться вперёд, в воздухе повис металлический запах крови. Но Карс не закричал. Он даже не упал. В его глазах не было страха — только холодная, аналитическая сосредоточенность. Уже в полёте, до того как его торс коснулся земли, он активировал свои внутренние механизмы регенерации. Из культи, забрызганной алой жидкостью, с хрустом вырвались новые кости, нарастали мышцы, сухожилия, нервные окончания, кожа — всего за долю секунды он снова стоял на своих ногах. И в тот же миг обернулся. Перед ним, в воздухе, точно ангел смерти, завис Энрико Пуччи. Его ноги не касались земли, волосы развевались в воздухе, а за его спиной, как ореол, сиял Made in Heaven. Он парил в небе, как живое воплощение неотвратимой судьбы. Его лицо было спокойным, как у проповедника, завершившего проповедь и ожидающего приговора. В его глазах не было злобы — только миссия, только воля к завершению цикла. Карс же, стоя на свежевыросших ногах, молча смотрел вверх, в лицо того, кто бросил вызов даже течению времени. — C-Moon Ultimate Requiem! — Стенд Карса, C-Moon Ultimate Requiem, активировал свои способности, изменив саму ткань пространства вокруг Энрико Пуччи. Из недр реальности начала прорастать белоснежная зона, ослепительная и безмолвная, словно мёртвая звезда, сконцентрировавшая в себе чудовищную гравитацию. В этом замкнутом пространстве законы физики были безжалостно извращены: гравитационная сила выросла до абсолютных пределов, и всё внутри — свет, звук, движение — начало замедляться до почти полной остановки. Пуччи, обладающий стендом Made in Heaven, предназначенным для ускорения времени и достижения "Рая" путём бесконечного ускорения Вселенной, внезапно оказался заперт в ловушке противоположной природы. Его стремительный бег к финалу был изломан, словно лом под давлением, ведь теперь любое его движение было в триста раз медленнее, чем за пределами зоны. Сердцебиение, мысли, шаги — всё тянулось, будто в вязком киселе, созданном самой яростью и волей Карса. C-Moon Ultimate Requiem не просто замедлил время — он внедрил в окружающую среду эффект, при котором плотность времени изменилась. Пространство искривилось до состояния, в котором каждое мгновение для Пуччи длилось вечно. Даже его ускоренный разум не мог вырваться из этого гравитационного саркофага. Его кожа ощущала, как воздух становится плотнее, его кости скрипели под грузом невообразимой силы, а Made in Heaven словно боролся не с противником, а с самой остановкой времени, навязанной извращённой логикой Requiem-эволюции. И теперь, в центре этой зоны — белой, пустой и безвременной — Энрико Пуччи, архиепископ своей идеологии, оказался узником мира, где каждый тик вечности принадлежал не ему, а Карсу. — Пора кончать. — C-Moon Ultimate Requiem подошёл вплотную к Пуччи, чьё тело с Made in Heaven застряло во временном коконе, замедленном до бесконечности. Вокруг всё словно застыло в вязкой, белой пустоте. Однако, сила C-Moon Ultimate Requiem заключалась не просто в контроле гравитации — он искажал фундаментальные законы существования. Пространство и время, связанные гравитационной нитью, начали выворачиваться, как ткань, затянутая в черную дыру. Он отменил эффект собственной же способности, деактивировав замедление, чтобы ударить с беспрецедентной точностью. Белая зона, в которой Пуччи находился, была рассеяна, как пепел. В одно мгновение, C-Moon Ultimate Requiem рванулся вперёд, и, пробив тонкую пелену бытия, врезал Пуччи апперкотом в нижнюю челюсть. Но это был не просто физический удар. Это было вмешательство в онтологию тела. Удар C-Moon Ultimate Requiem воздействовал на молекулярную структуру противника, насильственно преображая её в чуждую, не-человеческую субстанцию. Пуччи испытал нечто невозможное — ощущение того, что его тело отказывается быть собой. Белки в его тканях не просто денатурировали — они перестроились в конфигурации, невозможные в трёхмерном пространстве. ДНК закручивалась в спирали, вывороченные вовнутрь, заменяя код жизни бесконечно переписывающимся хаосом. Жиры стали маслянистой кислотой, разъедающей собственные клетки, а вода в организме превратилась в тяжёлый пар, срывающийся сквозь поры. Кожа стала аморфной, превращаясь в полупрозрачный, горящий гель, наподобие напалма, — он пульсировал, источая резкий запах серы и железа. Мышцы превратились в стеклянные жилы, дрожащие и ломающиеся при каждом движении. Сухожилия вибрировали на нечеловеческих частотах, вызывая разрушительные волны в окружающем пространстве. Кровь Пуччи вспыхнула изнутри: она превратилась в плазменный токсин, испаряющийся в виде испускающего гравитацию яда, выжигающего реальность. Органы не просто деформировались — они исчезали из своего положения, переносясь в гравитационные карманы. Печень медленно выныривала из грудной клетки и зависала в воздухе, как спутник на орбите. Сердце билось вне тела — в метре над головой, окружённое воронкой, искажённой временем. Лёгкие начали "дышать" в другом измерении, создавая вихрь, затягивающий воздух с гулом вакуума. Гортань сместилась в живот. Глаза вывернулись, и зрачки начали вращаться по спирали. Мозг исчез, а с ним и остатки разума. И всё это происходило не за секунды — а за один застывший миг, в пределах которого всё искажение стало одновременно причинённой болью и концептуальной смертью. Пуччи чувствовал себя существом, проклятым самим временем — как будто его душу положили на математический алтарь, разрезали логикой, и вшили обратно формулами. Он должен был умереть. Абсолютно, без шансов. Всё, что определяло его как живое существо — форма, функции, мышление, — стало невозможным. Однако Пуччи, в последнюю микросекунду, на грани полного распада, успел задействовать Made in Heaven. Даже не во времени — а вопреки времени. Его стенд ускорил не окружающую реальность, а личное "время" самого Пуччи. Он обогнал энтропию, выскочил за край наступающего распада. Внутри бесконечно сжатого мгновения он пересоздал себя. Произошёл личностный перезапуск. Пуччи с помощью Made in Heaven, перезапустил не Вселенную, а самого себя. Его структура обнулилась, очищенная от последствий удара C-Moon Ultimate Requiem. Его тело воссоздалось, но уже иным. Пять конечностей звезды на лбу растянулись, и стали восьмиконечными, сверкающими, словно эмблема новой сущности. Кожа потемнела, поглощая свет, как антиматерия. Одежда изменилась: тёмные тона заменили голубые, ткань стала струиться, как жидкость, и каждый её изгиб напоминал колышущуюся сингулярность. Его глаза засветились ярче, словно Made in Heaven достиг новой ступени. Всё в Пуччи стало зловещее: он теперь не был тем, кем был. Он стал чем-то большим. Тем, кто пережил выворачивание реальности, побывал в адской плотной материи чужого измерения — и вернулся. — Made in Heaven — это стенд предназначенный для того чтобы достичь рая. И меня не остановят ни один твой стенд. — Пуччи рванул к Карсу со скоростью, искривлявшей само время, его Made in Heaven ревел, ускоряя вселенную до предела. Мир начинал дрожать, контуры предметов растягивались, как резина, а небо становилось полосатым от искажений времени. Его тело будто стало самой стрелой — прямой, решительной, стремящейся к цели. Карс, стоявший неподвижно, убрал ухмылку с лица. Его взгляд стал холодным, нелюдимым, а зрачки сузились, как у хищника, вцепившегося в жертву. Внутренний голос Карса проревел в голове:"Сейчас!". И он шагнул. Один единственный шаг вбок, почти незаметный, но совершённый с точностью до квантового толчка. Расстояние между ними стало ничтожным — буквально несколько Планковских единиц. Это было не просто близко. Это был предел возможного приближения между двумя объектами, после которого материя теряет определённость. Произошло то, чего Пуччи не ожидал. — The World Ultimate! — Когда расстояние между Карсом и Пуччи сократилось до ничтожных Планковских единиц, настолько малых, что сами законы пространства начинали сомневаться в своём существовании, из тела Карса вырвался его стенд — The World Ultimate. Пространство задрожало, и в тот же миг поток времени был грубо разорван — абсолютная остановка. Всё вокруг замерло, вселенная застыла, словно слепо покорилась воле существа, вышедшего за её пределы. В этой мёртвой тишине The World Ultimate беззвучно двинулся вперёд. Он не шёл — он скользил сквозь застывшие атомы, минуя сопротивление самой реальности. Пуччи, застывший в мгновении между мыслью и действием, не мог даже осознать, насколько близка его смерть. Стенд Карса приблизился к нему на микроскопическое расстояние, и с хищной точностью начал атаку.

MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!MUDA!

Удары сыпались один за другим, словно каждый удар был воплощением расплаты. Кулаки The World Ultimate врезались в плоть, в душу, в саму суть Пуччи, искажая не только тело, но и время вокруг него. В каждом движении был холодный расчёт, каждый удар был хирургически точным, словно Карс заранее знал, как именно разрушить каждый атом своего врага. Пространство изгибалось от силы ударов — кости ломались, не успевая понять, что с ними происходит, кровь застывала в воздухе, а разум священника трещал по швам. Карс не просто бил — он методично разбирал Пуччи на составляющие, пробивая его судьбу, его идеалы, его волю. Его лицо было непоколебимым, почти безразличным, словно он и не сражался, а избавлялся от ошибки в мироздании. В каждом мгновении — безмолвный приговор, в каждом движении — совершенство бойни. The World Ultimate двигался так, будто сам космос был его тканью, а удары — иглой, вышивающей гибель на теле Пуччи. Время продолжило идти, будто насмехаясь над болью. Пуччи, измученный и окровавленный, не успел даже осознать количество ударов, прежде чем тело его, словно куклу, отбросило на добрые десятки метров прочь. Удары The World Ultimate были не просто сильны — каждый из них был как удар молота, словно сама ярость Вселенной сконцентрировалась в этих безжалостных кулаках. Его грудная клетка хрустнула, как трескающееся стекло: три ребра вырвались наружу под кожей, нога приняла неестественное положение, а плечо, вывернутое и раздробленное, повисло, словно не имело кости вовсе. Но самое ужасное было внутри. Кулаки ударяли в живот с такой безумной силой, что внутренности Пуччи будто пытались вырваться наружу. Его желудок не выдержал. Резкая волна тошноты накрыла его с головой. И пока он летел сквозь воздух, не контролируя ни дыхание, ни тело, изо рта хлынула мерзкая смесь полупереваренной пищи, крови и слизи. Он блеванул прямо в полёте, извергнув всё содержимое желудка, при этом захлёбываясь частично и этой блевотой, и болью. Она растекалась по лицу, попала в глаза, нос, капала с подбородка, оставляя за ним отвратительный след в воздухе. Он рухнул с глухим звуком, оставив после себя вмятину в земле, и тело его продолжало дёргаться от боли и спазмов. Время не остановилось. Оно просто шло дальше, пока Пуччи корчился, заблеванный, сломанный и униженный, среди пыли и камней. — Скажи-ка мне, Пуччи. Способность твоего стенда Made in Heaven, это ускорение времени во всей вселенной до бесконечности? — Карс задал вопрос, уже зная ответ и не нуждаясь в словах Пуччи. Его голос был холоден, как поверхность мрамора, и так же тяжёл. Он смотрел сверху вниз, словно вершил суд над ничтожеством, чья судьба уже давно предрешена. Пуччи лежал на земле, тело его дрожало от боли, дыхание сбилось, в груди жгло. В его глазах двоилось, и всё вокруг расплывалось, будто мир утратил фокус. Голова болела так, словно туда забивали гвозди молотом, тяжёлым и неумолимым. Казалось, будто по его черепу прошёлся сам ад, обутый в свинцовые сапоги. Он не мог пошевелиться — мышцы словно отказались слушаться, каждая секунда тянулась мучительной вечностью. Его уши звенели, рот пересох, а язык казался деревянным. Карс продолжал смотреть на него без выражения, будто наблюдая за тем, как задыхается насекомое, случайно попавшее в кислоту. В этом взгляде не было злобы — только абсолютное равнодушие и презрение к чужим иллюзиям. — C-Moon Ultimate Requiem! Добудь мне стрелу. — Карс отдал своему стенду C-Moon Ultimate Requiem короткую и, казалось бы, примитивную команду — найти и принести Стрелу, ту самую, с которой начинается путь к пробуждению стенда и его дальнейшему возвышению, путь к новым вершинам силы. Но даже в этой простоте скрывалась чудовищная глубина. Команда не нуждалась в уточнениях, потому что между Карсом и его стендом существовала идеальная симфония взаимопонимания. Он не объяснял — он приказывал, и воля исполнялась. C-Moon Ultimate Requiem шагнул вперёд и вытянул руку. Его пальцы будто затвердели, превратившись в лезвия. Он совершил плавное, горизонтальное движение ладонью по воздуху, словно разрезая не воздух, а саму реальность. И тогда случилось нечто поистине удивительное. Пространство не просто исказилось, не просто содрогнулось, а поддалось. Оно сложилось, словно ткань, надрезанная умелыми руками портного. Линия разреза начала изгибаться, формируя из себя арку — дугообразную складку в самой структуре Вселенной. Из этой искривлённой поверхности начала проступать картина, будто прорезавшаяся сквозь сон. На фоне шумного итальянского города, залитого утренним солнцем, за столиком в уличном кафе сидел молодой человек. Его золотистые локоны играли бликами в лучах света, в его руке была фарфоровая чашка с чаем, а в другой — Стрела. Да, та самая Стрела, вырезанная из таинственного метеорита, приносящая пробуждение к новым ступеням силы. Это был Джорно Джованна, величественный и в то же время расслабленный, будто у него не было ни врагов, ни забот. Он делал глоток чая, не подозревая, что на него уставились глаза из другого мира, из совершенно чуждой ему вселенной. И вот тут возникает закономерный вопрос — как это возможно? Как мог Карс увидеть и дотянуться до Джорно, находящегося в совершенно ином мире, в другом измерении? Ответ скрыт в природе гравитации, той самой силы, которая позволяет D4C перемещаться между вселенными. Ведь когда D4C пересекает барьер миров, вместе с ним перетекает и таинственная сила, удерживающая структуру тел воедино — гравитация. Без неё тела Валентайна и D4C разлетелись бы по кускам, не выдержав давления мультивселенной. C-Moon Ultimate Requiem — это существо, которое не просто манипулирует гравитацией, а властвует над ней. Не локально, не в рамках одной планеты или галактики — он владеет ей на вселенском уровне. Почему же он не может использовать её, чтобы не просто разрушать, но и соединять? Чтобы не просто управлять падением и притяжением, но и открывать щели в структуре реальности? Ещё как может. Именно это он и сделал. Разрезав и согнув пространство, он не просто посмотрел сквозь Вселенную — он протянул туда руку. Без колебаний, без предупреждения он шагнул в искривлённую арку, как в открытую дверь. Он вышел на улицу того самого итальянского города. Его шаги не оставляли следов, его тело не отбрасывало тени. Джорно даже не успел отреагировать — в ту же секунду, когда его глаза поднялись от чашки чая, его рука опустела. Стрела исчезла. Всё, что он успел почувствовать — это внезапный холод, пронизывающий до костей. C-Moon Ultimate Requiem уже вернулся. Пространство вновь изогнулось, арка закрылась, реальность сомкнулась, как будто ничего и не было. В его руке — Стрела. В его взгляде — молчаливое исполнение воли. Он опустил колено перед Карсом и протянул ему трофей, сияющий слабым зловещим светом. Карс, не говоря ни слова, взял Стрелу и почувствовал, как сама ткань судьбы слегка изменила направление. — Стрела снова в моих руках. Я подчиню себе новое измерение времени. Ускорение времени станет моим оружием! MADE IN HEAVEN ULTIMATE REQUIEM!!! БЕСКОНЕЧНОСТЬ НЕ ПРЕДЕЛ!!! — Карс торжественно крикнул свои слова, и, не медля ни секунды, с холодной решимостью вонзил в себя Стрелу — ту самую, что дарует и развивает стенды, толкает эволюцию сознания, трансформирует душу и материализует божественное могущество. В этот миг само время будто на миг дрогнуло, а пространство завибрировало, признавая пробуждение нового обитателя высших сфер. Над Карсом, словно из мрака космоса, вынырнул его новый, богоподобный стенд — Made in Heaven Ultimate Requiem — венец ускорения, перерождения и разрушения, воплощённый ужас и гармония, собранные в одном существе. Стенд внешне напоминал оригинального Made in Heaven Энрико Пуччи своей общей формой и лошадиным обликом, но был значительно крупнее, массивнее, словно трижды утолщённая и удлинённая версия. Его пропорции стали как у мифического титана: грудная клетка расширилась, мускулы ног и плечей обрели чрезмерную рельефность, будто отлитые из белоснежного камня, а его форма — неестественно идеальна, сдержанно симметрична и пугающе гармонична. Он также сохранил визуальные элементы с Асурой как у Whitesnake Ultimate, C-Moon Ultimate Requiem и прочих вариаций божественных стенд. У него было три человекоподобные головы, шесть рук и нижняя часть тела, образованная тремя сросшимися лошадиными шеями и головами. Средняя голова напоминала лицо Made in Heaven — гладкое, отрешённое, с пустыми глазницами и холодным спокойствием. Правая голова была украшена обнажёнными скелетными зубами, будто ухмыляющаяся смерть, готовая прокусить ткань самой реальности. Левая же имела выдающиеся пухлые губы, в которых горели радужные глаза — как всевидящее око космоса. Все три головы были вытянуты, неестественно удлинённые, словно вырванные из временного потока и протянутые сквозь вечность, как искажённые стрелки часов. Чёрный цвет венчал их верхушки, словно пепел времени опалил их темечко, в то время как нижняя часть лица и тела сияла белизной, как лёд, отражающий лунный свет. Эти головы были соединены между собой длинной виноградной лозой из полупрозрачной плоти и хряща, что пульсировала, как артерия, переливая багровый свет от одного черепа к другому. В центре каждого лица был вмонтирован массивный спидометр: шкала скорости доходила до невероятных величин, стрелка вращалась по кругу, пробивая физические пределы измерения. У каждой из трёх лошадиных голов, формирующих нижнюю часть тела, также имелся свой спидометр на лбу — плюс мигалки по бокам, мигающие сине-бело-красным светом, словно сигналы конца света. Скорость ощущалась даже в неподвижности стенда. Его спина была покрыта перьями — не просто декоративными, а длинными, массивными, будто выкованными из металла. Они расходились веером от его широкой шеи и продолжались вдоль позвоночника, колыхаясь как шлейф кометы. Перья издавали едва слышный, но невыносимо тянущий звук — как ускоряющийся хруст сломанных часов. Его шесть рук — каждая из которых имела по семь пальцев — были утончённо сочленены, покрыты снаружи тончайшими часами без стекла, а внутри — полыми и заполненными светящейся субстанцией, напоминающей тягучее время. На грудной клетке Made in Heaven Ultimate Requiem располагался огромный хронометр, встроенный внутрь тела, с расщелиной, из которой виднелся вращающийся механизм. Его сердце било как колокол — раз в несколько секунд, но каждый удар отзывался в воздухе акустическим ударом, от которого дёргались стрелки всех часов в радиусе километров. Аура стенда вызывала искажения — тени застывали, а затем дергались в обратную сторону, траектории звуков ломались, а чувства времени полностью исчезали у всех, кто смотрел на него. Это был не просто стенд. Это была кульминация ускорения, развоплощённая сингулярность, существо, несущее полную перезапись хода истории. Made in Heaven Ultimate Requiem был финальной формой, которой Карс мог достичь, разрушив всё, что было до него, и установив абсолютную доминацию над тем, что будет. — Made in Heaven Ultimate Requiem... Ты также прекрасен и совершенен как и все мои стенды, как и сам я. И сила твоя... Больше, чем безгранична. — Карс с пре-великим удовольствием, граничащим с экстазом, смотрел на воплощение своей воли, своей амбиции, своего гения — Made in Heaven Ultimate Requiem. Его глаза, обычно холодные и лишённые лишних эмоций, теперь горели неугасающим огнём триумфа. Он не просто смотрел — он пожирал взглядом каждую деталь этого существа, каждый изгиб, каждую вспышку энергии, что переливалась по его божественной форме. Это был не просто стенд. Это было завершение великого проекта, кульминация миллионов лет эволюции, точка в бесконечной кривой его пути. Он наблюдал за тем, как Made in Heaven Ultimate Requiem двигался сквозь реальность, даже не касаясь земли. Его шаги — будто часы, отсчитывающие не секунды, а эпохи. Время искривлялось, простукивая ритм самой бесконечности. Карс чувствовал, как пространство вокруг него дрожит, как сама вселенная подстраивается под темп этого создания. Это не был просто апогей силы. Это было нечто, что превосходило концепцию "Стенда". Это было оружие, существо, инструмент, искусство и идея, соединённые в одну совершенную форму. Он шагнул ближе, поднёс руку к телу Made in Heaven Ultimate Requiem и провёл пальцами по его руке, ощущая пульс сквозь энергию. Он чувствовал, как через эту сущность течёт время, как в нём живёт сила, способная стереть и воссоздать вселенную миллионы раз, даже не моргнув. Это было венец его эволюции. Вершина власти. Апогей стенда. Апогей самого существования. — Это... Made in Heaven... "Ultimate Requiem"?.. Нет... Нет... Нет!.. Нет! НЕТ!!! НЕ ПОЗВОЛЮ!!! MADE IN HEAVEN!!! — Пуччи еле-еле приходил в себя. Его дыхание было сбивчивым, разум мутным, но когда он узрел перед собой Карса — того самого Карса, стоявшего с занесённой рукой, с холодной уверенностью в глазах — его взгляд застыл. Но это был не просто Карс. Это было нечто запредельное. Его тело источало энергию, будто весь космос гудел в нём. За его спиной стоял стенд — та самая искажённая, извращённая, улучшенная версия Made in Heaven. Он назвал её Made in Heaven Ultimate Requiem. В ту же секунду Пуччи ощутил, как что-то внутри него сломалось. Его сердце сжалось от ярости. Не от страха — нет. Он был пропитан ненавистью. Его лицо исказилось в кровожадной гримасе. Зубы стиснулись до хруста. Сама суть его бытия закипела, и, не раздумывая, он рванул вперёд. Made in Heaven активировался. Потоки времени взвыли, окружающая реальность заискрилась, как тонкая плёнка, рвущаяся под давлением. Пуччи за мгновение оказался в сантиметрах от Карса. Пространство не успело даже осознать движение. Он поднял свою руку — пальцы уже были напряжены, готовые превратиться в смертельный клинок. Он собирался вонзить руку в шею Карса, покончить с ним раз и навсегда, уничтожить эту пародию на Рай. Но всё изменилось в тот же миг. В один ничтожный, незаметный глазу момент, Карс и его Made in Heaven Ultimate Requiem исчезли. Нет, не исчезли — переместились. Они прошли сквозь время и пространство, миновав пределы восприятия, перескочив бесконечность. Пуччи даже не осознал этого. Он ещё не закончил мах рукой, как почувствовал, что кто-то — или что-то — уже позади него. Карс стоял за его спиной, будто всегда был там. Его лицо было спокойным, даже насмешливым. Его взгляд пронизывал кости. Без малейшего колебания, без тени сомнения, Карс ударил. Удар был не просто физическим — он вонзился в само течение времени Пуччи. Удар прошёл сквозь его позвоночник, сквозь все органы чувств, сквозь восприятие. С грохотом Пуччи рухнул на землю. Его тело прилипло к поверхности, словно время само придавило его. Он не закричал — не успел. Он даже не понял, что произошло. В его мозгу ещё не родилась мысль об атаке, а он уже лежал лицом вниз, разбитый и опозоренный. В его глазах застыл немой вопрос, обречённый навечно остаться без ответа. — Бедняжка, Пуччи. Я двигаюсь настолько быстро, что ты даже осознать это не в состоянии. Ну что же, поэкспериментируем. — После своих слов Карс медленно наклонился, его движения — как у существа, чьё тело покоится вне времени. Его взгляд пронзал землю, как будто он заранее знал, где именно должен лежать этот камень. Его пальцы, покрытые перламутровым блеском, коснулись окаменелости. Камень, на первый взгляд, ничем не примечательный — шероховатый, темно-серый, с трещинами, как кость древнего титана, пролежавшая в земле вечность. Но он был не прост. Этот камень — древнее, чем звезды. Свидетель первых мгновений времени. Свидетель забытой формы бытия. Карс поднимает его в руку. В тот самый момент, когда его пальцы обхватывают камень, Made in Heaven Ultimate Requiem активируется. Воздух трескается. Время — нет, сама его суть — начинает вести себя как живое существо, изнывающее от ускорения. Камень дрожит. Но это не просто физическая вибрация. Это многомерный резонанс, пробуждающий закопанные глубины его материи. Камень, находящийся в руке Карса, начинает эволюционировать с такой скоростью, что сама Вселенная не успевает это зафиксировать. Он проживает каждую возможность, каждую альтернативную форму, каждую гипотетическую эволюционную ветвь, что могла бы когда-либо быть. Внутри него — рождение и смерть планет, крушение галактик, формирование звёздных ядер, квантовые сдвиги и аннигиляции атомов. Миллиарды лет проходят за одну тиканье забытого богами хронометра. Камень темнеет. Не как мрак или грязь, а как сингулярность, сосущая в себя свет и массу. Он становится настолько тяжёлым, что пространство вокруг его формы искривляется. Гравитация словно оседает внутри него, будто он вбирает в себя всю тяжесть реальности. И затем — свет. Но не свет, что рождается от огня или электричества. Это свет знания, понимания, первородной информации. Он просачивается через камень как кровь сквозь кожу, превращая его из минерала в живое существо. Прозрачные нити, похожие на нейроны или щупальца из света, начинают выходить изнутри. Цвета невозможно описать человеческими понятиями: это одновременно синий, фиолетовый, серебряный, чёрный, с вкраплениями цветов, не существующих в земном спектре. Каждый оттенок — как идея, эмоция, воспоминание. Поверхность камня перестаёт быть камнем. Он становится кристаллом — но не просто красивой формой. Его форма пульсирует. Постоянно перестраивается. Он словно живой фрактал, меняющий свою геометрию на каждом уровне восприятия. Одновременно и простой, и бесконечно сложный. Кристалл не отражает свет — он излучает его из себя, как будто в нём хранится истина сотен миллиардов цивилизаций, что были, могли быть, или ещё родятся в далёком будущем. И вот, на одной из граней — появляется глаз. Не вырезанный, не нарисованный — а настоящий, органический, но при этом неземной. Его зрачок — словно червоточина. Глаз не просто смотрит. Он видит. Он понимает. Он осознаёт. Он направляет свой разумный, почти божественный взгляд на Карса. Между ними — контакт. Не словами, не образами, а прямой связью сущностей. Кристалл теперь — не просто результат ускорения. Это живое, мыслящее существо, рождённое из материи, времени, энергии и безумной воли Made in Heaven Ultimate Requiem. И вся эта колоссальная трансформация, эта цепочка от безжизненного камня до всевидящего разумного кристалла, заняла ничтожно малое Планковское мгновение. Для внешнего наблюдателя Карс просто нагнулся, поднял камень, и теперь в его руке — нечто невозможное, нарушающее саму структуру Вселенной. — Создатель, зачем вы меня создали? — Кристалл, сотворённый Карсом при помощи Made in Heaven Ultimate Requiem, вдруг издал глубокий, резонирующий звук — не голос, а вибрацию, наполнившую пространство. Он заговорил, хотя у него не было ни рта, ни дыхания. Его фразы словно проходили сквозь разум Карса напрямую, минуя слух. Голос звучал в голове, но не как внутренний монолог, а как мощная, внешняя сила, пробуждённая творением. Карс резко приподнял бровь, слегка изогнув губы — он не ожидал, что его порождение обретёт форму разума, способного к речи. Он отметил про себя, что это было чем-то большим, чем планировалось — актом неслучайной мутации, порождением, способным к диалогу. Однако его эмоции не вырвались наружу. Он не ахнул, не испугался, не рассмеялся. Вместо этого Карс, как истинный бог, холодно, уверенно и даже несколько равнодушно ответил. Его голос был ровным, без капли волнения, будто он говорил не с аномалией, а с подчинённым элементом своей воли. — Я создал тебя для того, чтобы ты стал моим оружием. — Карс вновь сжал кристалл в своей руке. Его взгляд был холодным и расчётливым, будто он знал наперёд, что произойдёт. Made in Heaven Ultimate Requiem, стоявший рядом, молча активировал способность. Кристалл задрожал, вспыхнул внутренним светом, и уже в следующую долю мгновения расщепился на элементарные частицы. Но даже это было лишь началом. Made in Heaven Ultimate Requiem пошёл дальше. Он не просто уничтожил материю — он аннигилировал её с таким изощрением, что атомы, оставшиеся от кристалла, начали вращаться. Но это было не простое вращение. Оно нарушало все законы физики, реальности и логики. Атомы вращались с такой скоростью, которая была быстрее бесконечности. Вернее, в бесконечность раз быстрее, чем бесконечная скорость. Это уже не была скорость, это была абстрактная концепция движения, за гранью человеческого понимания. Пространство вокруг искривлялось, расщеплялось, искало способ саморазрушиться, чтобы хоть как-то компенсировать нарушенную симметрию. Карс медленно поднял голову вверх, его красные глаза сияли чистым презрением. Он увидел флаг США, развевающийся вдалеке. В этом взгляде не было ни эмоций, ни ненависти — только ледяное намерение. Он протянул руку вперёд, и холодно, без тени колебания, приказал:"Уничтожь его!". Made in Heaven Ultimate Requiem подчинился. Он сжал пространство вокруг вращающихся атомов, создав пулю, заряженную невозможной энергией. Затем, со скоростью, превосходящей всё сущее, он выстрелил. Снаряд из несуществующих скоростей и сломанных понятий пронёсся сквозь небо. Мир не успел зафиксировать сам факт выстрела — он уже произошёл. Когда пуля из вращающихся атомов коснулась флага США, произошла ярчайшая вспышка, ослепительно-белая, словно сама реальность вывернулась наизнанку. Воздух завибрировал, время застыло на мгновение, а затем всё, что находилось в радиусе нескольких километров, стало абсолютно неподвижным, замороженным вне времени. Флаг исчез. Не сгорел. Не разрушился. Он просто перестал существовать. На его месте осталась пустота, не просто физическая, а концептуальная — как будто флаг никогда не был создан. Даже память о нём начала испаряться. Карс опустил руку. Всё было так, как он и задумал. — Эй, Пуччи. Скажи, там висел флаг? — Как только Карс задал свой вопрос, голос его прозвучал как раскат грома в безмолвной пустоте. Пуччи, стоявший в нескольких метрах, медленно, с явным внутренним сопротивлением, поднял голову. Он будто чувствовал, что не хочет видеть то, о чём его спрашивают. Его движения были натянутыми, как будто он боролся сам с собой — страх и любопытство боролись за контроль над его телом. Его глаза сначала метались по горизонту, стараясь зацепиться за хоть какую-нибудь деталь, хоть за что-то знакомое. Затем, преодолев неосознанную дрожь, он перевёл взгляд на точку, которую указал Карс. — О чём ты?.. Там нет и никогда не было никакого флага... — Пуччи ответил честно. Там было только небо. Пустое, чистое, бесконечно обыденное небо, словно вырезанное из пейзажа школьной картины. Никакой ткани. Никакой палки. Ни клочка материала, ни даже тени или остатков креплений. Ни единого следа, что хоть когда-то в этом месте могло быть хоть что-то физическое. Пуччи нахмурился, его лицо исказилось смесью тревоги и замешательства. Он снова всмотрелся, прищурился, сделал шаг вперёд, будто это могло хоть как-то изменить ситуацию. Он даже инстинктивно протянул руку, словно надеясь на осязаемое подтверждение, что он не сходит с ума. Но воздух был пустым. Его ладонь прошла сквозь пустоту, и всё осталось прежним. Он почувствовал странное чувство, будто сам мир только что прошёл стерилизацию, и всё, что не соответствовало новой реальности, было безжалостно вырезано из её структуры. Он не знал, что сказать. Не знал, как реагировать. Он попытался вспомнить цвета, форму, размеры — но всё ускользало, как сон, растворяющийся при пробуждении. — Отлично. Так я и думал. Пожалуй, я сделаю ещё один эксперимент. — Карс вместе со своим стендом Made in Heaven Ultimate Requiem взмыли в воздух, пронзая небо, словно пара неумолимых богов. Их взлёт сопровождался едва уловимым искажением пространства — воздух вибрировал, время в радиусе нескольких километров будто затаило дыхание. Они не просто парили — они царствовали над миром, будто сами небеса склонились перед их присутствием. Сияние от стенда переливалось неестественным светом, от которого внизу всё живое ощущало себя ничтожной пылью. Карс стоял в абсолютном равновесии, как идеальный хищник, готовый навязать свою волю реальности.

Yherushalaim at Easter!

I cry, I pray, mon dieu!

I cry, I pray, mon dieu!

I cry, I pray, mon dieu!

Adieu, mon dieu!

— MADE IN HEAVEN ULTIMATE REQUIEM!!!(Карс)

I'm crucified, crucified like my savior!

Saintlike behavior, a lifetime I prayed!

I'm crucified for the holy dimension!

Godlike ascension, heavens away!

Карс вместе со своим Made in Heaven Ultimate Requiem начали стремительно вращаться вокруг Земли против часовой стрелки, как два вселенских бога, переплетающихся в танце абсолюта. Каждое их движение оставляло за собой разрывы в пространственно-временном континууме, словно сама реальность трещала по швам. Made in Heaven Ultimate Requiem активировал всю свою безумную скорость и время не просто ускорилось: оно превратилось в бесконечно сжимающуюся точку, взорвавшуюся в сверхобратный поток событий. Пейзажи мерцали как слайды в испорченном проекторе: города исчезали, материки меняли форму, эволюция шла в обратную сторону, и само существование отматывалось назад с чудовищной силой. Мир содрогнулся, и в следующую долю вечности Карс оказался в прошлом. Он стоял на крыше небоскрёба, которого уже не существовало в его времени. Ветер из прошлой эпохи трепал его бело-серую одежду, а глаза, горящие кровавым светом, уставились вниз. Под ним разворачивалась сцена, будто вырванная из театра богов: он сам, Карс, но с другим стендом — The World Ultimate — стоял на земле, окружённый хаосом разрушений. Его движения были точны, смертоносны, каждое действие — как выстрел в вечность. Напротив него — Сандмен с Dune, его тело переливалось песком и ветром, словно сама пустыня наделила его формой. Dune метался, вызывая бурю, разрывая пространство. The World Ultimate атаковал с яростью, которая могла сокрушить континенты, а время замирало в каждом его рывке. Карс на крыше наблюдал за этой дуэлью, удивившись от того, что видит, понимая, что он смотрит на самого себя… в прошлом. — Я помню эту битву. Я сражался с этим Краснокожим, а Дьяволо сражался с Наранчей. И я помню, у Краснокожего был стенд "Dune" который управляет песком. Хм... Я знаю! Dune Ultimate! — Карс создаёт себе новый стенд — Dune Ultimate. Его форма отдалённо напоминает Dune Сандмена, но с ужасающей трансформацией, отражающей бездну, в которую Карс заглянул. Вместо одного лица у него теперь несколько — как минимум шесть, и каждое из них вывернуто по-своему, словно демон, пойманный в нескончаемой агонии. Эти лица не мираж, а подвижные, синхронно двигающиеся маски, насмехающиеся над реальностью. Каждое из лиц обладает четырьмя глазами, сияющими тусклым, туманным светом, как звёзды, умирающие в чёрной дыре. Они двигаются хаотично, независимо друг от друга, сканируя всё пространство вокруг стенда, как всевидящие щупальца восприятия. Взгляд каждого глаза вызывает дрожь даже в пространственно-временных структурах — словно сама ткань Вселенной поддаётся паранойе. Рот же, если его можно так назвать, не просто приоткрыт — он разодран до самых щёк, как у хищной рыбы, вынырнувшей из кошмара. Изнутри проглядывают зубы — длинные, изогнутые, будто из сделанные из чёрного кварца и крови, отполированные криками умирающих миров. Они не просто "злые" — они воплощение жажды уничтожения. И весь этот облик дышит пустыней и смертью, как сама суть Dune Ultimate. — Ну что же, продолжим! Made in Heaven Ultimate Requiem!(Карс)

I'm crucified, crucified like my savior!

Saintlike behavior, a lifetime I prayed!

I'm crucified for the holy dimension!

Godlike ascension, heavens away!

Карс отозвал свой Dune Ultimate, позволив остаткам его энергии раствориться в воздухе, как мираж в пустыне. Пространство дрогнуло, и в следующую долю секунды перед ним возник Made in Heaven Ultimate Requiem — аватар абсолюта, излучающий давление, от которого сама ткань времени, казалось, морщилась. Ветер задрожал, словно чувствуя приближение чего-то неестественного. Не произнеся ни слова, Карс и его стенд одновременно начали движение. Они закрутились вокруг Земли по часовой стрелке, так быстро, что мир стал неузнаваемым вихрем расплавленных форм и разорванных понятий. Всё — материя, свет, само восприятие — вытягивалось в бесконечные нити, скручиваясь в спираль вечности. Их движение было не просто бегом — это был полный разрыв с линейным течением времени, насмешка над логикой вселенной. Каждый оборот не ускорял время, а вырывал его из гравитационного плена причинности. И вот — за пределами того, что можно назвать мгновением, за границами бытия — они вернулись. На то же самое место. В то же самое "сейчас". Но только для них. Всё остальное было иным. Воздух стоял, будто сама атмосфера не успела догнать их. Свет опаздывал за их движением. Карс медленно сделал шаг вперёд, сквозь вибрирующую реальность. Его глаза, сиявшие алым холодом, уставились на распростёртое тело. Энрико Пуччи лежал на земле, тело его изогнуто в последнем конвульсивном порыве. Кровь стекала по подбородку, глаза уже не фокусировались, а голос затих навсегда. Его Стенд распался на сверкающую пыль, которая медленно испарялась в воздухе. Карс молча подошёл ближе, опускаясь на одно колено рядом с умирающим священником. Его лицо было бесстрастным, но в этом молчании ощущалась бесконечная насмешка — не над человеком, а над всей его верой, идеей, мечтой. — Пуччи. Ты так и не ответил. Что означают те самые 14 фраз? — Услышав до боли знакомый голос, раздавшийся словно гром среди космической тишины, Пуччи медленно, скованно, как будто его шею сковывали невидимые цепи, повернул взгляд на источник. Его затуманенный взор остановился на фигуре Карса — того самого, кого он считал исчезнувшим в небытии, а теперь — как будто воплощение предвечной мощи и насмешки над самой судьбой. Его сердце сжалось, как будто невидимая рука вдавила его в грудную клетку. Ни одна эмоция не отразилась на лице Пуччи, но внутри него бурлили столетия подавленных чувств, сгоревших надежд и неоконченных молитв. Этот голос… он звенел в голове, словно откровение, нарушившее святое безмолвие. Он стоял перед тем, кто видел дальше, чем Бог, и прожил дольше, чем история. Пуччи тяжело, с хрипом выдохнул, будто выдувая из себя всё прошлое. Он больше не мог хранить это в себе. И теперь, лицом к лицу с существом, которое понимало суть вечности, он, наконец, решил раскрыть глубочайшую тайну, спрятанную в самом сердце его пути. Тайну четырнадцати заветных фраз. Фраз, что вели к Раю. Не для показухи, не ради власти — а как единственный путь через хаос мира. — У каждого свой путь… Но мой путь начертан свыше. Он изломан, как винтовая лестница, и ведёт не к концу, а к истине. Эти 14 фраз — не просто слова. Это звёзды на небесной карте моего Рая. Каждый шаг, каждая потеря, каждое перерождение — всё было ради них. Потому что путь… и есть эти 14 фраз. — Пуччи раскрыл тайну 14 заветных фраз Карсу. Эти слова — ключ к пониманию мироздания, шепот вселенной, отголосок Рая, к которому стремился сам Пуччи. Он передал их без страха, глядя Карсу прямо в глаза, зная, что тот — не просто существо, а нечто за пределами жизни и смерти. Карс наконец получил желанный ответ. Он замер, словно сам воздух вокруг него стал гуще. Его сознание погрузилось в вихрь воспоминаний, размышлений, теорий, которые веками томились в его совершенном мозге. Улыбка медленно расползалась по его лицу, превращаясь в искреннюю, безумную, почти детскую радость. Он чувствовал, как неведомые механизмы космоса стали чуть ближе. В последний раз он был так счастлив, когда стал Совершенным Существом — когда его разум очистился от страха, боли, сомнений. Но теперь это было другим. Это была радость не силы, а знания. Карс рассмеялся — негромко, но звонко, с оттенком божественного безумия. Он протянул руку в пустоту, будто хотел прикоснуться к самому смыслу бытия. — Dune Ultimate! Спокойной ночи, Святой Отец, Энрико Пуччи. — Карс призвал Dune Ultimate. С тонкой ухмылкой он протянул руку вперёд, и земля задрожала под его властью. Из недр небытия вырвался колоссальный поток песка, закручиваясь в ужасающий водоворот. Этот бурлящий шторм вздыбился до небес, ревел как ураган, срывая куски скал и пожирая всё, что осмеливалось приблизиться. Песчинки, наэлектризованные мощью стенда, двигались с такой скоростью, что разрезали воздух, оставляя за собой шлейфы искажённого пространства. Энрико Пуччи, не успев отреагировать, оказался втянутым внутрь этого адского вихря. Его тело крутило, бросало и раздавливало между слоями песка, словно в гигантской мясорубке из гранул и камня. Он чувствовал, как каждая пора его кожи заполняется песком, который неумолимо проникал в рот, нос и лёгкие. Он пытался встать, закричать, призвать Made in Heaven, но каждый вдох приносил только больше удушья и боли. Пуччи сражался, извивался, молился — но бесполезно. Песок давил на его грудь, пробирался внутрь, забивал трахею, разрывал внутренности изнутри. Он задыхался, захлёбывался, его зрение меркло. Мир вокруг исчезал в шорохе, скрежете и темноте. Последняя мысль, пронзившая его разум — это не божественное вознесение, не просветление... а лишь безмолвный ужас перед смертью, наступающей в одиночестве и в пыльной бездне. Через несколько мгновений его сердце остановилось, а тело исчезло в бушующем океане песка. — Хмм... Путь — это и есть 14 фраз? И у каждого свой путь? Кажется... Я понял... 14 фраз:Винтовая лестница. Жук‑носорог. Город‑призрак. Инжирный пирог. Жук‑носорог. Виа Долороза. Жук‑носорог. Точка сингулярности. Джотто. Ангел. Гортензия. Жук‑носорог. Точка сингулярности. Тайный император... Хм... Да, я понял! Винтовая лестница — мотивы лестниц, особенно винтовых, могут символизировать сложность пути, трудности на пути героев или цикличность судьбы. Я — Карс, преодолевая кучу битв и трудностей, смог стать Совершенным Существом! Жук-носорог — они могут означать силу, храбрость и упорство. После того как я стал Совершенным Существом и победил Джозефа, я встретил Фанни Валентайна, и, сразившись с ним, я проявил силу и упорство! Город-призрак — может символизировать память о прошлом. Во время битвы с Фанни Валентайном я вспоминал о дорогих мне личностях: Вамме, Эйсидиси и Сантане. Инжирный пирог — это символ чего-то приятного и хорошего. Будто я вкусил вкус победы. Да, это так! После битвы с Фанни я получил D4C LT Ultimate! Свой первый стенд! Второй Жук-носорог — точно так же, сила и упорство. И точно так же я проявил силу и упорство, сразившись с Валентайном и его приспешниками во второй раз! Виа Долороза — это название "Пути страданий" в Иерусалиме, по которому, по преданию, шёл Иисус Христос. Это может указывать на тему страдания. Когда я узнал, что Джорно Джованна стал Совершенным Существом, так же как и я, мне было очень больно на душе. Боюсь, даже бесконечные пытки будут менее ужасными, чем это! Третий Жук-носорог — это очередная встреча с Фанни и его приспешниками, сразившись с которыми, я проявил силу и упорство. В третий раз я встретил Фанни там, где встретил Жан-Рене, Джайро и Джонни. Точка сингулярности — это может означать некую кульминацию, перелом в сюжете моего путешествия. Уверен, это момент, когда я оказался в Паутине Вселенных. Джотто — это отсылка к Джотто ди Бондоне, великому живописцу. Я вижу параллель между Дио и Джотто. Величайшее творение Джотто ди Бондоне — это цикл фресок Капелла Скровеньи, а величайшее творение Дио Брандо — его Дневник, который оказался в моих руках. Ангел — это отсылка к доброте. Ну... За всё время своих путешествий я помогал разным людям: Джордану, Джорно, Джотаро, Дио и прочим. Гортензия — это отсылка к переменчивости. Заполучив Дневник Дио, я возжелал узнать то, что раньше мне было неинтересно. Я изменил своё мнение о Дневнике. Четвёртый Жук-носорог — в четвёртый раз я встретился с Валентайном в особняке Дио, где также сразился с ним и его людьми, проявив силу и упорство. Вторая Точка сингулярности — это момент, когда я понял смысл 14 фраз. Тайный Император — это тот, кто правит над всем и вся. И теперь... Пришло время мне стать Тайным Императором! — Карс наконец-то трактовал смысл четырнадцати фраз. Он стоял посреди выжженного ландшафта, будто оторванного от самого времени, с Дневником Дио в руке. Его взгляд, полный неестественного спокойствия и вселенской ясности, блуждал по строчкам, где каждый символ словно дышал жизнью и скрывал бездну между строк. Пальцы Карса — острые и точные, как скальпель хирурга — переворачивали страницы с почти религиозной тщательностью. Его разум, древний и совершенный, мгновенно анализировал каждую мысль, каждую метафору, каждый след боли, надежды и безумия, оставленный рукой Дио. Он не просто читал — он вскрывал суть. Искал то, что было между четырнадцатью фразами, не написанное, но оставленное, как запах крови на мраморе. Бумага шуршала в его руках, как будто сама ДНК мира менялась с каждым переворотом. — "Я выгравирую эти слова на своём Стенде, чтобы не забыть. Что мне понадобится, так это мужество. Я должен набраться мужества, чтобы расстаться со своим Стендом. Когда он будет уничтожен, мой Стенд поглотит души 36 грешников. В результате на свет появится нечто новое. То, что родилось, пробудится. Оно узнает 14 фраз, которые произнесёт мой верный друг... Я буду доверять своему другу и стану его другом. Наконец, что мне понадобится, так это подходящее место. Отправляйся на 28 градусов 24 минуты северной широты, 80 градусов 36 минут западной долготы... Ожидай там новолуния... Тогда настанет время для рая..." Итак, то есть, я должен найти это "Нечто новое". D4C LT Ultimate! — Карс при помощи D4C LT Ultimate прорвался сквозь границы реальности и оказался в новом, незнакомом измерении. Воздух тут был странно плотным, будто насыщенным невидимой энергией. Всё вокруг выглядело искажённым, как будто само пространство колебалось, сопротивляясь его присутствию. Его ноги мягко коснулись земли, искажённой, словно нарисованной рукой безумного художника. Вокруг него медленно вращались куски разрушенной архитектуры, зависшие в воздухе, как следствие временного коллапса. Впереди, в центре этой странной сцены, на величественном кресле сидел мужчина — Энрико Пуччи. Его лицо было спокойно, будто он уже знал, что Карс появится. Его пальцы скрещены, а глаза устремлены куда-то вдаль, вглубь пространственно-временного вихря. Его присутствие ощущалось, как тяжёлый груз на шее — он не двигался, но от него исходила волна устрашающей уверенности. Вокруг Пуччи витали сгустки энергии, как будто сама судьба крутилась вокруг его головы, нашёптывая безумные откровения. Карс сделал шаг вперёд, его тело переливалось переломленным светом других вселенных, оставляя за собой огненные следы на земле. Он не знал, в каком именно мире оказался, но чувствовал — этот человек перед ним играет с чем-то настолько масштабным, что даже Красный Камень Эйша выглядел бы побрякушкой. Тишина между ними была звенящей, будто вселенная задержала дыхание. — Whitesnake Ultimate! — Карс призвал Whitesnake Ultimate. Воздух задрожал от его появления — тело стенда переливалось чёрно-белыми бликами, а глаза безмолвно светились. Whitesnake Ultimate беззвучно, как тень, двинулся вперёд, его шаги не издавали ни звука. Он подошёл к Пуччи со спины, и, не дав тому и шанса обернуться, мощным, точным ударом руки в основание шеи вырубил его. Пуччи рухнул на мраморный пол, потеряв сознание, его тело лежало, словно сломанная кукла, а волосы раскинулись вокруг головы, как чёрное облако. Whitesnake Ultimate медленно опустился на колени возле Пуччи, глядя на него без малейшего сочувствия. Его рука змеёй скользнула к голове священника, и, без колебаний, он погрузил пальцы в череп, будто тот был сделан из мягкой глины. С легкостью, граничащей с извращённой грацией, стенд вытянул из головы диск — серебристо-белый, с надписями на поверхности, пульсирующий информацией. На секунду диск отразил лицо Whitesnake Ultimate, словно глядя на своего создателя. Он встал и, не спеша, вернулся к Карсу. Каждый его шаг был точным, выверенным, и в этом марше чувствовалась какая-то нечеловеческая власть. Подойдя к Карсу, он почтительно поднял руку с диском, а Карс, не говоря ни слова, позволил вставить диск памяти себе в лоб. Металлический звук вставки отозвался эхом, и глаза Карса на мгновение вспыхнули алым светом, когда информация хлынула в его разум. — "Нечто новое" это Зелёный Ребёнок. Я должен найти его. D4C LT Ultimate! — Карс вновь при помощи D4C LT Ultimate совершил скачок между мирами и оказался на поляне, залитой багровыми отблесками заходящего солнца. В воздухе стоял тревожный запах гари, будто здесь недавно бушевала битва. Он огляделся — перед ним стояли четыре фигуры. Первая — молодой мужчина с длинными розовыми локонами, в чёрной одежде, украшенной серебряными цепями. Его глаза полны ужаса и решимости. Вторая — молодая девушка с родимым пятном Джостаров на шее. Она держалась за руку мужчины, оба напряжённо следили за окружающей обстановкой, готовясь бежать. Третья фигура — это Энрико Пуччи, с каменным лицом, стоящий прямо, словно заранее знал, что вот-вот произойдёт нечто судьбоносное. Его руки крепко сжимали четвёртую фигуру — Зелёного Ребёнка, который странно покоился у него на руках, будто священный сосуд, чьё рождение не должно быть прервано. Карс молча наблюдал, без эмоций, словно сама смерть приняла физическую форму. Его глаза чуть прищурились, когда взгляд упал на Пуччи. Он медленно шагнул вперёд, и его нога, опускаясь на землю, не издала ни звука. В следующее мгновение его правая рука преобразилась — кости вытянулись, вывернулись, образовав смертоносное лезвие. Лезвие мерцало, как лунный свет на поверхности воды. И в ту же секунду Карс исчез с места, оставив лишь едва слышный хлопок воздуха. Он появился за спиной Пуччи, и прежде чем тот успел обернуться, раздался влажный звук рассекаемого мяса. Карс провёл горизонтальный разрез с чудовищной точностью — от нижней части грудной клетки и до позвоночника. Тело Пуччи разошлось на две части, верхняя половина повисла в воздухе на долю секунды, прежде чем рухнуть. Кровь залила траву, а Зелёный Ребёнок выскользнул из ослабевших рук, упав в траву с глухим шлепком. Девушка и мужчина с розовыми локонами, увидев происходящее, закричали и рванули прочь, не оборачиваясь. Карс же, не моргнув, развернулся к ним, и по его губам пробежала едва заметная усмешка. — Пришло время... Для рая. Иди ко мне, дитя. Винтовая лестница. Жук‑носорог. Город‑призрак. Инжирный пирог. Жук‑носорог. Виа Долороза. Жук‑носорог. Точка сингулярности. Джотто. Ангел. Гортензия. Жук‑носорог. Точка сингулярности. Тайный император! — Карс произнёс 14 фраз из Дневника Дио. Его голос звучал так, будто он отдавал команды самому мирозданию. Каждое слово вибрировало в воздухе, будто изрекалось богом, и само пространство начинало искажаться под их влиянием. Услышав слова, вышедшие из уст Карса, Зелёный Ребёнок, до этого сидевший в неподвижном оцепенении, внезапно засветился, словно его сущность пробудилась. В его глазах вспыхнул интерес — не простой детский взгляд, а разум, осознавший своё предназначение. Он шагнул вперёд, будто притянутый невидимой силой, и подошёл к Карсу. Карс, не проронив ни слова, бережно поднял Зелёного Ребёнка на руки. Его лицо выражало холодную решимость и абсолютное понимание происходящего. Он знал, что это не просто момент — это поворотная точка реальности. Сконцентрировавшись, он активировал D4C Love Train Ultimate, вызывая искривление пространства вокруг себя. Разрывы между вселенными затряслись, как натянутые струны, и в следующую долю секунды он исчез. Место, куда он прибыл, было не случайным — координаты, вырезанные в самой истории: 28 градусов 24 минуты северной широты и 80 градусов 36 минут западной долготы. Мыс Канаверал. Там, где запускаются ракеты, где небо — врата к бесконечному. Над ним уже начинало собираться новолуние. Чернота ночи уплотнялась, как будто сама луна готовилась исчезнуть, уступая место чему-то большему. Карс встал прямо над тем местом, где на небе должна была быть луна. Он не летал — он просто был там, будто высшее существо, вышедшее за пределы пространства. В его правой руке находился Зелёный Ребёнок, который уже светился, будто стал заряженной сущностью, готовой к трансформации. В левой — легендарная Стрела, пульсирующая энергией, способной пробуждать невозможное. Карс молчал. Мир замирал. Всё шло по его плану. — Винтовая лестница. Жук‑носорог. Город‑призрак. Инжирный пирог. Жук‑носорог. Виа Долороза. Жук‑носорог. Точка сингулярности. Джотто. Ангел. Гортензия. Жук‑носорог. Точка сингулярности. Тайный император! — Карс повторил 14 фраз из Дневника Дио. Его голос, спокойный и уверенный, звучал как заклинание, как нечто древнее и абсолютное. Каждое слово резонировало в воздухе, оставляя за собой неуловимый шлейф вибрации. Когда он произнёс последнюю фразу, тишина сгустилась, как перед бурей. В этот момент Зелёный Ребёнок, словно пробуждённый зовом, рванулся к Карсу и вцепился в него с отчаянной силой, будто в родную мать, в спасение, в судьбу. Его крошечные пальцы впились в тело Карса, и началось слияние. Плоть Карса медленно втягивала Зелёного Ребёнка, как будто они были двумя частями одного целого, веками разлучёнными. Карс ощущал, как чужая сущность вливается в него, проникает в кости, в разум, в душу. Его глаза вспыхнули холодным светом, и в этот же момент он выхватил Стрелу. Он смотрел на неё, как на последний недостающий элемент, и без колебаний вонзил её себе в грудь. Острие Стрелы вошло глубоко, с влажным, мясистым звуком, и тогда небо содрогнулось. Тьма расступилась, уступая место звёздной пустоте, и наконец-то наступило Новолуние. Свет исчез, и весь мир застыл в беззвучной черноте. И вот — слияние, Новолуние, Стрела. Три фактора совпали, и с Карсом начали происходить аномальные метаморфозы. Его кожа начала трескаться, по ней пошли щели, как по высохшей земле, и из этих разломов вырывался яркий фиолетово-красный свет, слишком ослепительный, чтобы на него можно было смотреть. Свет пульсировал, мерцал, словно сам Космос пытался прорваться наружу через его плоть. Внутри Карса, за пределами времени, рождалось нечто. Его тело переставало быть телом, оно распадалось на энергии, формулы, понятия. Гравитация отступила — его ноги оторвались от земли, он взмыл ввысь, как будто притяжение мира больше не имело над ним власти. Небо затрещало, вспарываемое волнами неведомой силы. И тут случилось последнее: ярчайшая вспышка, белее солнца, сверкнула во все стороны. Пространство задрожало, краски потекли, а время словно на мгновение сломалось, позволив заглянуть за занавес мироздания. Карс стоял в воздухе, парящий, изменённый, сияющий как божество, готовый стать чем-то, чего мир ещё не знал.

ゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴ!!!

Карс приземлился на землю. И… Карс изменился. Слишком сильно изменился. Слияние с Зелёным Ребёнком, пронзение Стрелой и эффект Новолуния трансформировали его тело до неузнаваемости. Его прежняя форма, когда-то идеальная, теперь выглядела… слишком идеальной. На кистях Карса всё ещё были щитки, но теперь они покрылись короткими, плотными шипами, как будто каждое движение его рук могло разорвать ткань реальности. Эти шипы чуть подрагивали, словно улавливали невидимые вибрации времени и пространства. Кончики его фиолетовых волос стали ярко-алыми, словно пропитались кровью заката, и шевелились даже без ветра. Алый цвет переливался при каждом повороте головы, пульсируя в такт биению сердца вселенной. Его глаза горели неземным светом, отражая в зрачках спирали временных потоков. На левом плече Карса проступило родимое пятно Джостаров — пятиконечная звезда, словно выжженная прямо сквозь плоть. Диадема на его голове полностью изменилась. Три прежних камня слились и размножились — теперь их было одиннадцать. Они располагались по кругу, но не простому: эти камни сформировали ту же самую звезду Джостаров, что была у него на плече. Три рога Карса удлинились и изогнулись, становясь всё больше похожими на форму Стрелы — орудия, дающего стенд. Теперь каждый рог имел гладкую грань, символ и узор. Один напоминал силу, второй — эволюцию, третий — бесконечность. Их кончики были остры, словно могли пронзить не только плоть, но и душу. Карс больше не был просто Совершенным Существом. Он стал чем-то новым. Он был эхо всех эпох, мозаикой крови, воли и вселенской иронии. — Whitesnake Ultimate! Храни его… Это не просто диск со стендом… Это диск, по сути своей, прямые Врата на Небеса! Этот стенд — то, что поможет мне победить Фанни Валентайна. И то, что за гранью всего, и даже за гранью Совершенства… Это не инструмент, а откровение. Это ключ, открывающий не только двери реальности, но и вырывающий сами петли причинно-следственных связей. Whitesnake Ultimate… Это воплощение моей воли, закодированной в бесконечности. Его сила — не просто управление душами… а абсолютный контроль над самой сутью существования. Победа над Валентайном — это лишь начало. С этим диском… я сожму пространство, перемотаю время, вытру память самой вселенной… и преодолею абсолютно всё. Этот стенд... То, что невозможно описать ничтожными словами... — Карс призвал Whitesnake Ultimate. В свете искажённой реальности, где границы между стендами и богами стирались, его образ вспыхнул, как грозовое предзнаменование. Словно змея, испещрённая золотыми письменами, он скользнул к хозяину. Карс медленно потянулся к своей голове — его пальцы, переливающиеся перламутром и сияющие неземным светом, погрузились внутрь черепа, как будто плоть и кость не имели для него значения. С глухим щелчком он извлёк диск. Его поверхность мерцала — на ней колыхались фрактальные символы, будто сама суть мироздания была записана в бинарном коде. Но что это был за стенд? Название на диске оставалось скрытым. Свет луны, пробиваясь сквозь атмосферу, искажал пространство, скрывая текст туманом реальности. Только одна деталь была видна ясно — толстая, изящная рука, покрытая мускулатурой, перламутром и золотыми браслетами. Эта рука казалась одновременно и божественной, и чуждой, будто принадлежала существу, не знающему смерти, сна или ограничений. Её движение было застывшим кадром — то ли жестом приветствия, то ли предвестием разрушения. Whitesnake Ultimate медленно протянул свои руки и взял диск. В этот миг его тело вздрогнуло. Не просто дрожь — каждый мускул, каждая нить духа и воли начала трещать, будто внутренности пытались вырваться наружу. Его пальцы задрожали, затем локти, плечи — словно невидимая рука начала выжимать его сознание. Лицо искажалось ужасом, глаза распахнулись, будто он узрел нечто столь великое, что от одного его присутствия рушились законы времени. Whitesnake Ultimate зашатался. Он опустился на одно колено, как будто этот диск весил больше, чем вся планета. Его зрачки мерцали, внутри них — фрагменты будущих катастроф, образы вселенных, что исчезали за секунду. Он понял: этот стенд не был просто сильным. Он был вне классификаций. Он был за гранью. Он был... чем-то абсолютно новым.