Часть 6

Эта ночь была помечена тяжелым крестом злого рока на могилах чувств, что так и замерли на губах теперь уже навечно. Ангелина куталась в белое пушистое одеяло, теперь казавшееся саваном, единственной защитой от кошмара, который поселился в ее душе и теперь обещал уже никогда не отступить. Она с силой сжимала уголки пододеяльника, что сейчас казалось ей тюремной робой, напоминающей о ее заточении в мире, где правила Боль. Дрожь пробивала тело колдовки, как в лихорадке, костяшки на изящных тонких руках побледнели, почти слившись с одеялом. Горло сжала сухая хватка страха, а во рту привкус недавно выпитого вина теперь мешался со сводящей скулы горечью. — Боже... — выпалила она. Голос хрипел, рвался, словно душа неистовала в агонии, пытаясь вырваться из тела. Каждый вдох был мукой, а выдох — констатацией невосполнимой потери. Эта ночь отняла последнее. Вокруг словно погас свет, оставив томиться Ангелину во мраке затхлой комнатушки. Впредь в сердце женщины полегла тишина кладбища ее же любви. Последняя искра надежды угасла, оставив лишь пепел на ее ладонях. В голове лишь пустота и холодный ступор, леденивший кожу, а перед глазами разъяренный Максим, дементором высасывающий последние соки. Чужие, черные, как бездна, глаза хищно впивались в нее, приковав к себе ее взгляд, который невозможно было отвести. Они были везде. Издевательски пялились на результаты своей казни. Сочились желчью. Дьявольски хохотали и хищно сверкали. Облученный в безжалостное чудовище мужчина растоптал душу Изосимовой, не внимая никаким отчаянным мольбам и уговорам. — За что?! За что твоя расплата была так тиранична? За верность? За мечты? За желание любить и быть любимой? За желание сделать тебя счастливым? – Ангелина с силой прикусила губу, почувствовав вяжущий вкус крови – вкус потерянной одержимости. Руки дрожали, путая пальцы в оставшихся пуговицах рубашки, испачканной в омерзительном грехе. Тогда Ангелина с силой дернула по ним, высвободив свои плечи из блузы. Пуговицы разбежались по полу, эхом наполнив пустую, темную комнату. И даже свет торшера казался еще более блеклым и отталкивающим, чем этим вечером. Эта ночь оказалась суровой епитимьей для истерзанных душ обоих. Демоны ликовали в торжественной победе, наблюдая за тем, как их покорный слуга взвывал и изводился в содеянном. Эссенция стыда, сожаления, ненависти, досады и разочарования едкой кислотой пытались усвоиться в подсознании. Было совершено слишком много ошибок, сказано слишком много ненужных слов и предпринято слишком много ужасающих действий. — Прости. Прости. Прости. – вторил Максим, уткнувшись лбом в ладони, сложенные в молитве. Звериный вой сотрясал стены в нестерпимом горе. Сожаление плавило горло, слезы бежали по осунувшемуся лицу. Всё бесовское разом растворилось, оставив его наедине с безобразием своей сути. Он не молил о прощении за содеянное. Он взмолился Дьяволу в справедливом суде и извращённом наказании, что по праву заслужил. В голове снова и снова прокручивалась сцена недавних событий, и каждая её деталь причиняла ему невыносимую боль. Вина терзала его, разрывая сердце на куски. «Как я мог так поступить с ней?» — обращался он к самому себе, вспоминая испуганные глаза женщины, которая, несмотря ни на что, выбирала любить его. Которая всегда со стойким терпением относилась к любой его ипостаси, держа бесовские силы в крепких уздах, когда его силы были на исходе. Они оба знали, что являются двумя сторонами одной медали, дополняя друг друга и раскрывая с совершенно разных сторон. И вот теперь, оторвавшись друг от друга, они стали увядать в невозможности их сердец биться в унисон. Только сейчас Максиму удалось осознать то, что он всегда упускал из виду: он рушил всё, что для него когда-либо было дорого под эгидой Дьявольской утробы. Он и был проклятьем их любви: подлый, неверный и порочный. Тот, кто не заслуживал верности в ответ и не заслуживал быть так преданно любимым. Из раза в раз он предавал ее чувства во имя минутного сладострастия, а оказавшись на ее месте, позволил то, что никогда себе не позволяла Ангелина, испытав невообразимую боль. Однако что-то внутри продолжало саднить и переубеждать колдуна: «Она не заслуживает второго шанса. Наше главное различие заключалось в том, что она давала клятву в своей любви, а я нет. Она сделала со мной то же, что сама же порицала, а я чуть не устроил душевный стриптиз. Нет. Больше такого не может повториться. Я не могу позволить такое по отношению к себе». Гордыня вновь стала запевать уже известные мотивы, выедая до последнего своей настойчивой игрой, словно назойливая партия плохо настроенной скрипки. Она скрипела, звоном проходясь в голове Максима, лязгала по ушам и дребезжала по телу. Максим раздраженно выпустил воздух сквозь сомкнутые зубы, находя свою компанию невыносимой. Удар разбавил алкоголь, оставив лишь тошнотворный привкус спирта. Мысли стали атаковать, а чувство вины поглощать в свою обитель, поэтому он вновь взял бутылку и наполнил стакан всего на четверть. В томительном ожидании утра он предпочел занять уже более удобное положение, расположившись на такой же белой кровати, которая тут же обволокла его грузное тело, позволив окунуться в беспечный, пьяный сон. Ему вдруг приснилась Ангелина. Женщина сидела на полу, окруженная записками и совместными фотографиями. Она нежно брала каждый листок и неспеша проглядывала, печально улыбаясь. По щекам катились слезы, которые уже оставили свои характерные следы. В уголках глаз появились слезные полосы. Руки дрожали, а дыхание сбивалось с ритма. Взгляд мрачно скользил по сюжетам фотографий и буквам писем, написанных Максимом. — И чем же теперь я тебе неугодна, что заслужила такое наказание? — тихо спросила она, не оборачиваясь на мужчину. — Неужели это всё лишь порочная игра, в которую ты втянул меня? И ради чего? Ради того, чтобы заставить меня чувствовать себя так, доведя до слез бедами? Возомнил себя вершителем. Но ты хоть раз обернулся, чтобы посмотреть, что остается после тебя? Ангелина вручила Максиму стопку фотографий, и каждая из них стала проигрывать сюжет, каждый из которых заканчивался одинаково — хаосом, скорбью, слезами и болью. Каждая из них омрачалась им же, его же руками, его же бездушием. Он медленно листал, внимательно осматривая каждую. Его сердце стало пропускать удары, трепетать и содрогаться от их фабул. На лице застыла досадливая гримаса, он едва сдерживал ярость, которая вновь наполняла его тело. «Неужели это всё я? Быть такого не может. Нет. Это ложь. Это не мои воспоминания.» — засвербел апломб. На последней фотографии был изображен сюжет этой ночи, где Максим разрывает рубашку Ангелины и оставляет грубые болезненные поцелуи, стирая грань дозволенного, пока та бьется в ужасе и безысходности. — Из-за тебя я поверила, что ненавижу любовь, а я так берегла ее. От всех. Даже от тебя. Стоило лишь проявить слабину, как вновь все вокруг погрузилось во мрак. Ты, как смерть, рушишь надежды, давая иллюзию шанса, а потом и вовсе забираешь душу, и неважно, кто это: твой сын, твоя мать, я. Все, кто любит тебя, лишены надежды. Ты сам лишен надежды. — Ангелина положила руку на спину Максима, заставляя обернуться. За спиной оказались руины, на камнях которых лежали бездыханные тела людей, жаждавших показать ему, что существует нечто большее, чем его эго, но вместо этого были отравлены им. Их души скитались по обломкам некогда стоявшего замка. Бесцельно. Униженно. Они молчали, но стоило гостю приблизиться, как все вокруг замерло. Под ногами земля стала идти трещинами, оголяя огромный котел, что скрывался под ней. Духи тут же обратились бесами, которые, клацая своими слюнявыми пастями, стали хватать Максима за руки и ноги. Руины стали уходить под землю, с шипением пропадая в магме, а вместе с ними стали сыпаться и бесы. Максим кричал, молил о помощи, устало отбиваясь от цепких когтей. — Нет... — замотал головой Максим, пятясь назад. — Нет. — повторил он, обернувшись на Ангелину, на месте которой уже стояло обожженное изуродованное нечто, жаждущее вцепиться Максиму в глотку. Оно толкало к краю, пока Левина не стал разделять всего лишь один шаг от падения. — Прошу тебя, не надо. — умоляюще возгласил Максим. Нечто остановилось, наполовину сбросив облик. Вновь на него смотрела Ангелина. Пропитанные болью глаза въелись в него. — Я тоже просила тебя остановиться. — прошептали синие, искусанные губы. Как вновь чудовище снова вернулось, накинувшись на Максима. Они устремились вниз, неизбежно приближаясь к испепеляющему жару. — Нет! — протянул он, вскочив с кровати, и тут же упал. Все вокруг каруселью закружилось. Левин схватился за голову и немного приподнялся, пытаясь отдышаться от кошмара. Бесы исчезли, не было никакого котла и руин, лишь комната, пропитанная запахами кутежа. Недопитый виски, в руках с которым Максим уснул, окрасил кровать темным пятном, в ответ на что колдун прорычал лишь кроткое: — Блять. Он снова завалился, уставившись в потолок, который уже освещали лучи утреннего солнца. Ночный кошмар быстро растворился, оставив лишь гнетущее чувство, которое заставило Максима пасть в отчаяние. Окончательно придя в себя, он лениво встал и стал бродить по комнате, собирая свои вещи и скидывая их в небольшой чемодан. Во рту гуляло омерзительное послевкусие, заставляющее колдуна морщиться. Ватные ноги тяжело мерили площадь комнаты, сопровождаясь недовольными чертыханиями. Чтобы угомонить гомон в своей голове, Левин предпочел включить телевизор. Этот день обещал быть не менее долгим, чем предыдущий, ведь впереди экстрасенсов ожидала длительная дорога домой, после которой они были вынуждены встретиться со своими соперниками в готическом зале. Когда вещи были собраны, а следы убраны, Максим спустился в холл, остановившись у ресепшена. Он осмотрелся по сторонам в поисках одной единственной. Ангелина уже сидела в холле отеля, расположившись на широких диванах, и о чем-то увлеченно беседовала с Викторией. Почуяв на себе взгляд, колдовка подняла глаза и случайно встретилась с мужчиной. Он кротко кивнул и опустил голову, в ответ на что Изосимова лишь поджала губы и вернулась к диалогу, будто они никогда не были знакомы. Хотя в этот момент все внутри перевернулось с ног на голову и раскатилось по телу жгучим онемением. В дороге они предпочли не пересекаться, разойдясь по разным сторонам, но все еще держа друг друга под пристальным вниманием.