Глава 3

      Весна 1930 года, Париж       — Нет, Мари, так нельзя, так не пойдёт! — Нина смялась, покачивая головой и аккуратно передвигая фигурку в сторону. — Ты жульничаешь, голубушка моя, а так играть нехорошо.       Трёхлетняя Мари надула губки, свела тонкие бровки и сердито шлёпнула ладошкой по картонному полю игры. Круглые щёчки её вспыхнули, а глаза, чуть светлее, чем у Нины, но с таким же мягким голубеньким отливом, яростно сверкали.       — Не жульничаю! Я хочу вперёд!       — Ах, моя капризуля! — Нина потянула её к себе, чмокнула в макушку, и Мари немедленно начала хихикать, брыкаясь в материнских объятиях.       Севушка, её задумчивый, тихий мальчик, которому в этом году исполнилось пять, с любопытством наблюдал за сестрой. Он сидел аккуратно, спинка прямая, ручки сложены на коленях. Волосы, светлые, мягкие, длинноватые, спадают на лоб.       — Мама, она опять хочет схитрить, — спокойно заметил он, серьёзно глядя на Нину.       — Разве ты никогда не хитришь? — поддразнила она сына.       Севушка отрицательно качнул головой.       — Нет. Это несправедливо.       — Вот какой у нас праведник, — Нина накрывала его ладонь своей, улыбанулась, чувствуя, как в груди поднимается нежность.       Севушка рос молчаливым, задумчивым, совсем не таким, как шумная, требовательная, кричащая с первых дней жизни Мари.       Нина помнила, как беззвучно он лежал в колыбельке младенцем, как изучал светлые пятна солнца на потолке, следил за тенями от занавесей. Молча, широко раскрытыми глазами.       Мари же…       Мари появилась на свет с криком, который, казалось, потряс весь родильный дом. Она вопила, требовала, взывала к миру, а ночью, когда Нина, измотанная и бледная, укачивала её в обнимку с вязаным платком, в соседней комнате тяжело ворочался Александр.       — Заставила меня работать, как проклятого, а теперь и спать не даёт, — ворчал он, проходя по спальне. — Это же девчонка, зачем тебе так убиваться?       А потом… Потом он сказал страшное.       — Вместо неё должен был быть ещё один сын.       Нина не ответила. Только крепче прижала к себе кричащую Мари, раскачиваясь взад-вперёд, баюкая её.       — Спи, родная, — шептала она, касаясь губами детского лба.       И запела ту самую колыбельную, которую когда-то пела ей маменька.       — Где ты, свет мой, ясный месяц,        Где ты, звёздочка моя?..       Она пела, пока голос не сорвался в шёпот, пока веки не опустились, пока Мари, наконец, не успокоилась в её руках.       Нина смотрела на мужа, на его сжатые губы, на жёсткие складки у переносицы. Как же он ожесточился… Но когда? Когда это началось?       Нина мысленно произнесла это нелепое, грубое, будто склёпанное из тяжёлых медных букв слово: РОВС.       Русский общевоинский союз.       Оно напоминало ей ржавую вывеску над складами на окраинах Киева, тускло блестящую в промозглом февральском воздухе.       Нина сжала пальцы на фигурке, вспоминая тот день, когда всё это началось.       Четыре года назад приятели Александра набились в их столовую, в небольшую, но уютную, с горящими свечами на столе и запахом ванильного сахара, оставшемся от утренней выпечки Жюли. Пришли шумной компанией: мужчины в чёрных костюмах, в военных кителях, некоторые с красными гвоздиками в петлицах. Лица — порой знакомые, порой новые, но все с той особой, настороженной отчуждённостью, которая бывает у людей, утративших родину.       Нина накрывала на стол, наблюдая за ними из-под опущенных ресниц.       — Ах, сударыня, простите, — весело отозвался бывший полковник, усаживаясь во главе стола и хлопая Александра по плечу. — Сегодня мы немного надымим, зато не угаснет дух, верно?       Надымить — это мягко сказано. Через полчаса в воздухе висел сизый, удушливый кумар.       Нина, сидя в углу с вышивкой, слушала.       — Муссолини, вот кто понял: дисциплина! Военная, строгая, без всяких парламентских глупостей.       — Он подчинил этих крикливых социалистов, заставил их маршировать, как должно.       — Хватка, господа! Железная хватка!       — Да-с! И не как в этом Париже, где одни кабаре да пьянство!       Потом… Потом они заговорили о другом.       «Моя борьба».       Кто-то положил потрёпанную книгу на стол. Нина обмерла.       — Ну, немец этот, Гитлер… — заговорил кто-то, отпивая из стакана. — Он с нами заодно. Посмотрите: ведь за порядок, за честь, за избавление Европы от всяческой заразы!       — Да-да! Он ненавидит большевиков пуще нашего!       — Только послушайте, как он их описывает, — взял книгу другой, развернул на нужной странице. — «Еврейство, большевизм, безбожие — это три головы одного змея!»       Громкий смех. Нина ощутила, как её руки стали ледяными. Она заглянула в лицо мужу, сидевшему чуть в стороне. Александр молчал, лишь смотрел на них. И тогда Нина поняла: он не возражает.       — Господа, я всё же прошу вас, не курите, — тихо, но твёрдо подала-таки голос. — У нас спит ребёнок.       Собравшиеся на мгновение смолкли. Кто-то усмехнулся. Один из офицеров, седой, с резкими морщинами у рта, повернулся к ней, задумчиво разглядывая.       — Гм. Материнское сердце, как я погляжу. А ведь если бы не красные, матушка, вы бы сейчас сидели в Киеве, при своём доме, при слугах, при золоте и бархатных шторах… Разве нет?       — Так, — кивнула Нина.       — Всё у вас отняли, — вступил другой, молодой, с тёмными, колючими глазами. — Разорили, изгнали. Убили отца.       Нина стиснула руки, но всё так же спокойно посмотрела на него.       — Это правда.       — Так почему же вы нам мешаете? — поднялся третий, коренастый, с густыми усами. — Почему мы не должны курить? Мы, потерявшие всё?       — Господь не давал мне испытаний, которые я не в силах была бы преодолеть, — негромко ответила Нина. — И Он не учил нас потворствовать злу.       В комнате воцарилась тишина. Кто-то отвернулся, уткнувшись в стакан, кто-то скривился, как от кислого вина. Только Александр, сидящий за столом, медленно потёр висок и глухо сказал:       — Нина… прошу тебя…       — Я тоже прошу, — несколько резко ответила.       Мгновение стояла тишина, затем раздался смешок, потом другой, и вот уже все заговорили разом — тихо, с ленивыми усмешками, хриплыми, прокуренными голосами.       — Ну и ну… — протянул седой офицер, поглаживая усы. — Слыхали, господа? Оказывается, злу потворствовать нельзя. Вот оно что.       — Значит, если бы Александр Невский смирился перед немчурой, Россия бы осталась цела? — усмехнулся молодой, темноглазый. — Или если бы Суворов пожалел басурманина, кровь не пролил, мы бы и сейчас под Турцией ходили?       — Истинно так! — подхватил коренастый, махнув рукой. — Вот ведь что выходит, братья. Надо было в 1812-м войска французу перед Кремлём сложить да поклониться: «Извольте, господа, правьте нами».       — И в 1612-м полякам двери настежь открыть, не гнать их из Кремля, — лениво добавил ещё один, с пепельным ежом волос.       — Впрочем, я думаю, княгиня не то хотела сказать, — с видом учёного теолога проговорил седой. — Говорят ведь, врага надо любить. Значит, мы, выходит, недолюбили большевиков? Братски их не обняли? Не поцеловали?       — Надо было по-другому, — кивнул молодой, глядя на Александра. — Ты, брат, когда с советским агентом столкнёшься, обними его, прижми да скажи: «Господь не даёт испытаний, которые не в силах мы преодолеть». А он тебя, может, тут же ножом да под рёбра.       Все рассмеялись. Александр криво улыбнулся, проведя ладонью по столу.       — Господа, довольно, — пробормотал он, но в голосе его не было ни строгости, ни упрёка.       — Довольно? — переспросил седой, поднимая брови. — Ну конечно. Довольно. Мы ведь люди благородные, не станем смущать княгиню. Она у нас женщина нежная, духовная, книжки читает, за Христом тоскует.       — А мы с вами, господа, не духовные, не нежные, — усмехнулся молодой. — Мы, видно, псы бешеные.       — Хуже, — фыркнул коренастый, загибая пальцы. — Мы — убийцы, мятежники, разбойники. Всему миру должны за грехи свои.       — Должны! — воскликнул седой, театрально воздев руки.       Смех снова заполнил комнату. Александр молча пил вино. А в углу стояла Нина. Стояла и слушала.       Вот и сейчас, снова в столовой, соседней от гостиной, где Нина играла с детьми, было душно от табачного дыма и запаха чёрного кофе. Дубовый стол, покрытый шёлковой скатертью, уставили тарелками с остатками закусок: вчерашний нарезанный багет, кусок сыра, несколько сморщенных маслин. За окнами темнело, на улице стояла тишь — во дворе только запоздалая тележка с углём скрипнула, проезжая по булыжнику.       Александр сидел, скрестив руки, нахмурив брови. Напротив него — Бутович, бывший штабс-капитан, с выпирающим кадыком и нервно дёргающейся щекой. Слева — Полонский, седой, узкоплечий, с осунувшимся лицом человека, много лет страдающего от плохого питания и бессонницы.       — Кутепов, конечно, дело держал крепко… — протянул Бутович, пощипывая усы. — Но всё ж… чересчур открыто, чересчур горячо. Охранка французская глаз с него не спускала, а ведь нельзя так, нельзя…       — С Кутеповым было понятно, — Александр стукнул ладонью по столу. — А теперь? Миллер? Человек осторожный, верно, но не слишком ли осторожный? А? Надо действовать, а он всё бумаги строчит.       Полонский покачал головой:       — Не он один. Вон, Адамович с «Часовым»… Всё рассуждает, критикует. Я у него статью читал: «Дух русской армии должен быть сохранён». Как сохранён? Где?       — Муссолини ведь смог… — подал голос Бутович, глядя поверх чашки на Александра.       — Ах, оставьте, — Александр махнул рукой. — Мы не Италия, у нас совсем другая судьба.       — А если нет? Если появится такой же человек? Сильный. Не тот ли Гитлер…       — Да, — Полонский подался вперёд, заговорщически понизив голос. — Немецкие герры — это вам не парламентская трескотня. У них цель, у них воля.       — Надо было дожать тогда, в семнадцатом… — буркнул Александр.       — Да поздно теперь об этом, — вздохнул Бутович.       Нина, закончив игру с детьми, начала убирать резные фигурки в ящичек. Она не слушала — и слушала слишком внимательно. Каждое слово, сказанное в этой комнате, оставалось в её памяти, врезалось царапинами на стекле.       Кутепов… Миллер… Адамович… Гитлер… Она не знала, кто хуже. Перед глазами вдруг встал Киев, снежный, пустой. Мужчины в военных шинелях, быстрые шаги, шарфы, запах гари. Она снова видела папеньку, вспоминала холодные руки маменьки, её полуприкрытые веки, бледные, как мраморные, когда не спала ночами, дожидаясь известий.       — Ниночка, что же ты такая тихая? — Александр вдруг посмотрел на неё из проёма, словно только что вспомнил, что жена здесь.       Нина не без раздражения подняла глаза.       — Устала, Саша, — прошептала она.       — Ах, что женщины понимают в усталости! — фыркнул Бутович.       — Не понимают, — повторила Нина, опуская голову.       Ей хотелось встать, увести Севушку и Мари в детскую, бросив на плечи шаль, подышать прохладным воздухом. Хотелось слышать звонкую капель, а не этих людей, говорящих об армии, которой уж не существует.       Из дальнего уголка гостиной послышался тонкий голосок Мари:       — Мама…       Нина села на софу, опустив руку на спинку дочери. В полумраке комнаты слышалось тихое посапывание Севушки — полудремал в кресле, свернувшись калачиком, поджав под себя тонкие ноги. Мари же никак не унималась: тёрлась щекой о подушку, пыхтела, переворачивалась с боку на бок.       — Ну, что ты, милая моя, что ты? — ласково прошептала Нина, осторожно пытаясь перенести дочь в спаленку. Вдруг почувствовала: тепло под тканью.       Ах, Господи… Снова.       Нина тихо выдохнула, прикрыла глаза. Мари уткнулась носом в материнскую ладонь, зевнула. Волосы у девочки были мягкие, как пух, спутанные со сна.       — Что же мне с тобой делать, птичка? Ведь уже большая, а всё никак… — Нина осторожно донесла Мари в детскую, там сняла промокшие панталончики, нащупала в темноте сухую рубашечку, подтянула к дочке.       Севушка так никогда. Севушка рос тихим, послушным. А Мари… с самого рождения — крик, шум, слёзы, вздрагивания во сне, бессонные ночи.       Как же Александр тогда бесился!       — Должен был родиться сын! — всё твердил он, нервно прохаживаясь по комнате, пока Нина качала кричащую Мари на руках.       — Ну что вы, что вы, милый! Разве девочка хуже?       — Ты всё оправдываешься! Должен был быть мальчик, брат Севе!       Александр не вставал по ночам, не менял пелёнок, не укачивал. А Нина вставала, Нина укачивала, напевала негромко:       — Спи, младенец мой прекрасный,               Баюшки-баю…       Так когда-то пела маменька.       Нина улыбнулась, поглаживая Мари по спинке. Да, маменька… Господи, сколько же лет прошло?       Германская война. Киевский госпиталь. В далёком Петрограде Императрица с дочерьми ходили по палатам, помогали, как могли. И маменька так же — перевязывала раненых, а Нина декламировала им стихи. Пела романсы Алябьева — больные плакали. Один, молодой, совсем мальчик, без левой руки, просил:       — Почитайте «Бородино»…       И Нина читала.       Раньше она стеснялась смотреть на искалеченные тела. Потом привыкла. Всё стало привычным — бинты, кровь, хриплые стоны, влажные, тяжёлые взгляды умирающих.       — Запишите письмо маменьке, — говорил кто-то.       И Нина записывала. Господи… как давно это было.       Она поднялась, аккуратно подоткнула одеяло дочери, поцеловала её в тёплый лобик.       В дверях стоял Александр.       — Что же ты не идёшь? — голос у него был холодный, строгий.       Нина тихонько прикрыла дверь, вышла в коридор.       — Ты сегодня вела себя недостойно, — Александр говорил негромко, но сдержанно. — Спорила, смотрела на нас, как на прокажённых.       — Вы говорили такие вещи…       — Ах, перестань. Не твоё это дело. Тебе бы лучше о детях заботиться, а не подслушивать мужские разговоры.       Нина вспыхнула.       — Я сама их воспитываю, Саша, одна воспитываю.       Александр нахмурился, махнул рукой.       — Не начинай. Иди спать.       Нина отвернулась, сжала пальцы.       — Господи, как же вы изменились, Александр Сергеевич…       Но Александр уже удалился в свой кабинет.       Нина осторожно приоткрыла дверь в детскую. Севушка уже спал, свернувшись клубком, прижимая к груди свою любимую игрушку — серого плюшевого зайца с оторванным ухом. Дышал ровно, спокойно, в тихом свете ночника его тонкое лицо казалось совсем взрослым.       «Вот уже какой большой…» — с нежностью подумала Нина.       Провела пальцами по косяку двери, ощущая шероховатую поверхность. Когда-то здесь висела пёстрая игрушечная гирлянда, но Мари разорвала её в клочки — малышка всё ломала, всё разбирала, везде совала любопытные пальчики. Маленькая непоседа, а Севушка — серьёзный, вдумчивый. Сам укладывается, сам заботливо укрывается одеялом, ни капризов, ни просьб.       И Нина была благодарна судьбе, что в этом доме нет няни, что всё приходится делать самой. Пусть Александр на последние сбережения снабжал своих друзей по РОВС, пусть в доме пустели кошельки, но Нина знала — она справится, пока слышит, как умиротворённо сопят детские носики.       Шагнула в тёмную гостиную. Город за окном дышал ровно, редкие автомобили постукивали по мостовой, вдалеке звякнул звонок последнего трамвая.       На комоде тускло поблёскивало зеркало. Нина подошла ближе, всмотрелась.       Двадцать восемь лет. Почти тридцать.       Господи, совсем недавно она была той безрассудной, наивной девочкой в белом платьишке, бегущей по заледенелым улицам Киева, умоляющей спасти отца… Совсем недавно шептала романсы в госпитальных палатах, чувствуя взгляды искалеченных офицеров. А теперь?       Тёмные круги под глазами, тонкие линии у губ, лёгкая бледность. Она уже стареет. Белокурые волосы, когда-то сиявшие золотом, потемнели, сбились в мягкие волны. Уголки губ дрогнули, будто от неслышного вопроса.       «Глупости. Всего лишь усталость».       Нина выпрямилась, поправила сползший рукав ночной сорочки, скрестила руки на груди. Нет, она не будет жаловаться, вырастит Севушку и Мари, даст им будущее. Даже если Александр растратит все деньги на чужие войны, даже если она останется совсем одна.

***

      С утра город окутал сероватый туман, мостовая поблёскивала после ночного дождя, кондитерские запахи смешивались с терпким ароматом мокрой листвы. Нина вела детей по улице Сен-Жак, держа Мари за пухлую ладошку, а Севушка степенно шагал рядом.       Они вошли в «Кофейню у Натана», тесное, но опрятное заведение с витражными окнами и тяжёлыми портьерами. Здесь пахло тёплыми круассанами, горячим молоком и вчерашним табаком. За кассой хлопотал сам Натан, грузный и лысый, с вечно усталыми глазами.       — О, мадам Нина! — защебетала юная Элен, появляясь из-за стойки.       Нина едва удержалась, чтобы не вздохнуть вслух. Эта девчонка уже полгода как была для неё загадкой. Короткие волосы, белая блуза с рукавами, закатанными до локтя, поверх — чистый, но вызывающий мужской фартук, а ниже… брюки.       Брюки!       Нина чувствовала себя так, будто столкнулась с духом безумной революции.       — Как всегда, милая моя, с детьми? — весело спросила Элен, подмигивая Севушке.       — Да… Завтракать.       — Ну, вот и чудесно. Только, мадам, яйца пашот сегодня — ну их к чертям. Мы их, конечно, можем принести, но они вышли… э-э-э… непрезентабельные, — заговорщицки приложила палец к губам.       Нина слегка побледнела.       — Ради бога, Элен, перестаньте выражаться столь… развязно.       — Ах, мадам, я стараюсь! — весело рассмеялась девчонка, ставя перед Мари стаканчик с парным молоком. — Но Париж, знаете ли, развращает.       — Надеюсь, не окончательно, — сухо заметила Нина.       Севушка внимательно смотрел на Элен, словно разглядывал диковинное животное.       — Почему у вас нет юбки? — вдруг спросил он, по-детски серьёзно.       Элен хихикнула.       — Потому что мне так удобнее, мой маленький мсье.       Севушка кивнул, как бы взяв это к сведению. Нина тяжело вздохнула. Она слишком хорошо помнила, откуда взялась эта кофейня. В 1917 году семья Натана — мещане, мелкие лавочники — сумела сбежать в Париж, когда разочаровалась во Временном правительстве. Бросили дом, лавку, несколько подержанных авто, кои сдавали в аренду. Здесь, в эмиграции, они держались дружно, открыли кофейню, сперва бедствовали, но теперь дела шли бойко. И вот результат.       Коротко стриженная девчонка, болтающая с мужчинами на равных. Фартук поверх брюк.       Нина склонилась к Мари, машинально поправила ей воротничок. Элен, ловко балансируя подносом, поставила перед Ниной чашку дымящегося кофе и тарелку с ломтиком свежего багета, покрытого тонким слоем масла. Перед детьми появились тарелки с круассанами и мисочки с густым горячим шоколадом.       — Ну вот, мадам, всё к вашим услугам, — сказала она, но вдруг, вместо того чтобы уйти, ловко кивнула в сторону угла. — А давайте-ка, отправим юных аристократов вон туда.       Нина удивлённо подняла глаза.       — Там, у стены, на столике, раскраски, бумага, карандаши… пусть порисуют. А мы с вами поболтаем.       Нина растерянно сжала пальцы.       — Элен, право, я…       Но та уже нагнулась к детям:       — Ну-ка, марш! Раскрашивайте мне слонов, но не просто серых, а во-о-от таких цветастых, с красными ушами!       Мари с восторгом захлопала в ладоши. Севушка задумчиво кивнул, явно принимая задание всерьёз, сразу же подхватил тарелочки.       Нина наблюдала за ними с тревогой.       — Вы, конечно, очень своевольны… — заметила она.       — А вы, мадам, сегодня грустны, — парировала Элен и, неожиданно легко усевшись напротив, вытянула ноги под столом. — Вот я и думаю: а ну как вы мне расскажете, что стряслось?       Нина густо покраснела.       — Простите, но с чего бы это мне…       — О, да ладно вам, — махнула рукой Элен, улыбаясь краешком губ. — Видите, какая я… негожая? Стригу волосы, ношу брюки, позволяю себе непозволительное. Но вот в одном я талантлива — в том, что замечаю чужую печаль.       Нина молчала. Она действительно чувствовала странное расположение к этой девчонке. Порой она её ужасала — своим смехом, своей развязностью, своим свободным обращением со всеми, без различий. Но сейчас…       Сейчас Элен смотрела на неё с искренним любопытством, а в уголках её серых глаз пряталась какая-то неожиданная мягкость.       — Ну? — подбодрила она.       Нина вдруг устало опустила плечи.       — Ах, Элен… Вы такая молодая… и понятия не имеете, какие бывают заботы у женщин.       — А вы полагаете, у меня их не было? — хмыкнула та. — Позвольте, расскажу вам свою душераздирающую историю.       Элен потянулась за своим кофе, сделала медленный глоток.       — Мне было десять лет, когда мы перебрались сюда из Петрограда. Папенька всё надеялся, что русская земля одумается, что Керенский справится, что временный хаос — это… ну, временно. Но маменька сказала: «Лучше я стану парижской лавочницей, чем дождусь, когда нас всех пустят по миру». Так что собрали пожитки — и вот мы тут.       Нина слушала, затаив дыхание.       — Поначалу, конечно, было не то что трудно… а страшно, — продолжила Элен. — Французы — народ… скажем так, не слишком радушный. Особенно к тем, кто не говорит на их языке. А папенька, ну… знаете, был такой русский тип, что во всём видел заговор. Дескать, французы тоже хотят нас извести голодом. Так что я, когда подросла, решила работать официанткой. В шестнадцать лет.       Она ухмыльнулась.       — И вот тут-то я узнала, какими бывают заботы у женщин.       Нина чуть отодвинулась назад, будто горячий пар из кофейной чашки опалил её лицо.       — Ах… право…       — О, не волнуйтесь, — весело продолжила Элен. — Я очень быстро научилась уворачиваться, давать по рукам и делать вид, что не слышу, когда мне предлагают «выпить после смены». Ах, мадам Нина, вы бы видели этих господ! Усы намазаны помадой, в глазах расчёт…       — Ради бога! — воскликнула Нина, глядя в сторону детей, дабы убедиться, что они не слышат.       Элен расхохоталась.       — Простите, простите! Но я ведь живая, правда?       Нина закрыла глаза и покачала головой.       — Ох, вы просто невыносимы…       Элен улыбнулась, но уже мягче.       — А вы всё-таки мне нравитесь, мадам. Хотите ещё кофе?       Нина сделала отрицательный жест.       — Вы, наверное, думаете, мадам, что я только болтаю да болтаю, — произнесла Элен, лениво вертя ложечку в чашке. — А ведь я вас к делу хотела склонить.       Нина посмотрела на неё настороженно.       — К какому делу?       Элен лукаво улыбнулась.       — Ах, к очень хорошему. Тут у нас есть один кружок… Славное общество. Встречаемся вечерами, обсуждаем, как мир устроен, читаем Маркса…       Губы Нины дрогнули.       — Дорогая моя, вы, конечно, милая девушка, но поймите: большевики в девятнадцатом лишили меня дома, и…       В голосе послышалась лёгкая дрожь, но Нина тут же взяла себя в руки.       — Спасибо за заботу, но, думаю, наши пути в этом разойдутся.       Элен внимательно посмотрела на неё, чуть склонив голову.       — Вот оно что…       — Именно, — подтвердила Нина.       На мгновение воцарилось молчание, только за соседним столиком щёлкнуло зажигалкой — какой-то господин прикуривал папиросу, качая ножкой в начищенном ботинке.       — А знаете… — вдруг заговорила Элен, приглушая голос. — Мне всегда казалось, что когда кто-то так твёрдо говорит «никогда» — это значит, что в душе у него ещё не всё решено. Вам бы просто посмотреть, мадам Нина. Убедите себя, что ль, на первый раз, мол, врага надо знать в лицо. Неужто вам никогда не хотелось?..       Хотелось. Когда пан Петлюра надрывался на митинге в конце 1917 года, когда вопили ему чубатые гайдамаки: «Слава… слава… слава!..» Тогда Нину чуть не подавили в толпе, но вызволил, спас тогда господин Байцер, за ворот выдернул, чтоб затем отчитать, погубить: «Досить мені від вас ховатися. Я зі Львова, поручик Легіону січових стрільців».       — Вы чересчур самонадеянны, мадемуазель, — резко, но сдержанно отозвалась пришедшая в себя Нина. — Однако, боюсь, мне пора.       Она плавно встала, чуть поправила перчатку на левой руке.       — Всего вам доброго, Элен.       Элен молча кивнула, не улыбаясь.

***

      Так прошло два дня. Александр уехал в Марсель по какому-то своему заводскому делу, и дом наполнился тихим уютом. Нина не спорила с тем, что муж всегда действовал ради заработка, что все эти командировки и собрания имели вес, но, право, без него становилось легче дышать.       Севушка читал в кресле, а маленькая Мари возилась с куклой, когда Нина наклонилась к сыну и тихо сказала:       — Дорогой, ты ведь уже взрослый. Не мог бы ты поглядеть за сестрицей? Я только на пару часов.       Севушка гордо выпрямился.       — Конечно, маменька!       Нина ласково погладила его по золотым кудряшкам.       — Какой ты у меня молодец.       Через десять минут она уже шла по улице, запахнув полы светлого плащика. Парижская весна щекотала лицо тёплым ветром, в лавках стеклянные витрины блестели от солнца, а на углу какой-то юноша бренчал на гитаре, напевая развязную мелодию хриплым голосом.       Кафе Элен давно ждало вечерних гостей. Нина вошла, мягко оглядевшись, и села у окна. Элен, заметив её, приблизилась, не скрывая удивления.       — Так-так… И что же привело вас ко мне?       — Чай, — сдержанно ответила Нина. — И филе форели.       Элен хмыкнула, но спорить не стала.       — Чай, значит. Ну что ж…       В кафе пахло свежей выпечкой и чем-то ещё — густым, чуть резким ароматом жареного лука. Вдоль стены тянулись маленькие деревянные столики с крохотными вазочками, где уже завяли простенькие ромашки.       А совсем рядом сидел молодой мужчина с тёмными волосами, слегка взлохмаченными, будто только что снял кепку.       — Познакомьтесь, это Огюстен, — с улыбкой произнесла Элен, обращаясь к Нине. — Мой человек.       Нина сдержанно поклонилась.       — Огюстен Лефевр, — представился тот, не спеша дожёвывая кусочек хлеба. — Рабочий, коммунист и, как видите, человек в полном расцвете сил.       Усмехнулся, поправил рукава клетчатой рубашки. Голос его был низким, немного сиплым, как у людей, привыкших разговаривать громко, перекрикивая шум станков.       — Огюстен — добрый малый, — вмешалась Элен, улыбаясь. — Он лучше всех в Париже понимает, почему мир так неправильно устроен.       — Да уж, — хмыкнул Огюстен, обмакнув хлеб в густой бульон. — Только меня никто не спрашивает.       Нина с любопытством наблюдала за ним. В его лице было что-то открытое, прямое, без налёта той нарочитой учтивости, что окружала её в доме Александра.       — Ешьте, мадам, — вдруг сказал Огюстен, кивнув на её тарелку с рыбным филе. — А то глядите, как измождались.       — Благодарю, — сдержанно ответила Нина, взяв вилку.       Элен смотрела на неё с лукавым прищуром.       — А знаешь, Огюстен, Нина в юности работала в госпитале.       — В самом деле? — он оживился.       — Конечно, — кивнула Элен. — Ухаживала за ранеными, перевязывала, утешала, читала им стихи.       — Это достойно уважения, — серьёзно произнёс Огюстен. — Надо вам показать кое-что, если не побоитесь.       — Что именно?       Огюстен улыбнулся, чуть наклонившись к Нине.       — Рабочее общежитие. Оно не хуже госпиталя, только раненые там не снаружи, а внутри.       Элен хихикнула.       — Хорошо сказано!       Нина отложила вилку.       — Зачем мне туда идти?       — Затем, что я вижу — вы добрый человек, мадам, — серьёзно ответил Огюстен. — А добрым людям полезно знать, как живёт другой мир.       Нина взглянула на Элен, но та лишь пожала плечами.       Вдруг ощутилось странное волнение.       — Хорошо. Только не надолго.       Огюстен одобрительно кивнул.       — Договорились.       Трамвай скрипел, точно дряхлая карета, цепляясь ржавыми колёсами за рельсы. Клубился вечерний Париж, уличные фонари зажигались один за другим, будто кто-то незримый раскладывал звёзды на бледно-жёлтом небе. Элен весело болтала, чуть насмешливо поглядывая на Нину, которая сидела прямо, скованная невидимыми путами. Господи, а если увидит кто, прознает?.. В ухабах трамвая её пальцы в тонких перчатках вцепились в колени.       — Мы почти приехали, — заметил Огюстен, вставая.       Они вышли у угрюмого кирпичного здания по rue des Cités, откуда тянуло прелой сыростью и варёной капустой. Во дворе, у шаткого забора, стояли несколько мужчин, куривших дешёвые папиросы. Увидев Огюстена, они одобрительно кивнули, но затем заметили Нину и переглянулись.       — Ты гляди, буржуазия пожаловала! — усмехнулся один, щурясь от дыма.       — А то! Женщин, видать, привечаем по старым порядкам, — подхватил другой, приподняв воображаемый цилиндр.       Огюстен остановился, бросил на них взгляд — не злой, но тяжёлый, как у крепкого человека, которому не нужно повышать голос, чтобы его услышали.       — Полегче, ребята, — сказал он, бросая окурок. — Мадам Дулова не желает вам зла.       Мужчины коротко переглянулись и отвели глаза.       Внутри общежития пахло потом, промасленными тряпками и вчерашней похлёбкой. На узких койках, заваленных одеялами, кто-то спал, кто-то лениво листал газеты. Нина едва заметно побледнела.       — Ну что? — Элен тронула её за локоть. — Теперь скажете, что у нас не хуже, чем в госпитале?       Нина не ответила. Её привели в маленькую комнату, где уже собрались люди — уставшие, в выцветших рубашках, но с горящими глазами. Кто-то встал, поднял кулак, двинул речь — с простонародным говором, горячо, резко, срываясь на крик. Нина не понимала многого, но чувствовала — в словах этого человека было нечто жгучее, как огонь, как лихорадка. Затем заговорил другой, третья, четвёртый… Люди хлопали, поднимали руки.       А далее кто-то запел.       — Allons, enfants de la Patrie!       Голоса слились в один, тяжёлый, как набат, рвущийся из самого нутра. Нина внезапно ощутила странную лёгкость. Она слышала этот гимн с первых дней в Париже, но никогда не пела его вслух. В голове мелькнул образ Марии-Антуанетты — той, что шла на эшафот под эти же слова. Но это было тогда. А сейчас… Боже, что сделалось с ней сейчас, почему так загорелось лицо!..       Нина, совершенно нежданно, раскрыла рот:       — Le jour de gloire est arrivé!       Её звонкий голос, чистый, как колокольчик в морозный день, прорезал хрипловатый хор. Люди обернулись, взгляды пронзили её — с удивлением, с одобрением.       Кто-то первым захлопал. Затем другой. Третий. И вот уже вся комната оглушительно рукоплескала. Нина сразу же подавилась, замолкла, опустила глаза, чувствуя пылающие щёки. Как она могла!..       А Элен, словно добивая, тихо рассмеялась:       — Ну, вот, мадам. Вы почти своя.