III. Aequam memento rebus in arduis servare mentem.

      С момента его исчезновения прошло больше трёх лет. Оглядываясь назад, я понимала: для него я была всего лишь кратким отрывком, в то время как он – страницей жизни, к которой я бессознательно возвращалась, даже когда не хотела. Мы больше не виделись и не общались несмотря на то, что наше научное сообщество было слишком тесным, чтобы полностью избежать контакта. Но иногда прошлое упрямо находило способы напомнить о себе благодаря тому, что Малек стал публичной фигурой. Его фамилия звучала всё чаще, а его работы то и дело мелькали в цитированиях. Я натыкалась на интервью, видела его среди спикеров на конференциях, но моё сознание будто вычеркнуло его из личной реальности, заперев где-то глубоко под замком, чтобы не испытывать ни злости, ни сожаления, никаких либо чувств. По этой причине я всячески избегала прямого столкновения с айсбергом по имени Малек Синнер, но, похоже, в этот раз курс уже был проложен, а спасательных шлюпок - не осталось.       Я вернулась к реальности, когда Лангуст заговорил спокойным, но требовательным голосом:       -Одри…       Его перебил Синнер:       -Одри, нахлынули воспоминания? Надеюсь, приятные, - протянул он лениво, с тем самым раздражающе-насмешливым тоном, который я помнила слишком хорошо.       Я непроизвольно засунула руки в карманы пальто, пытаясь удержаться от импульсивного ответа.       - Привет, Синнер, - сухо сказала я, не отводя строгого взгляда от Лангуста. Затем, переведя взгляд на Малека и слегка наклонив голову в его сторону, продолжила с лёгкой иронией в голосе:        - Решил извиниться спустя три года?.. Или уже все четыре?       Я повернулась к профессору Лангусту.       - Думаю, мне стоит вернуться и…       - Дорогая Одри, - остановил меня профессор. - Все мы знаем, что Малек ещё тот засранец, но сейчас он нам нужен, - последние слова он выделил особенно четко, напряженно глядя мне в глаза.       Я уже собиралась возразить, но он не дал мне даже вдохнуть:       - Будь снисходительна и позволь ему реабилитироваться в твоих глазах. Тем более, это он мне написал, когда узнал, что случилось, - уголки его губ дрогнули в легкой усмешке.        По моему телу пробежала дрожь.       Это злость? Недоумение? Вот дерьмо, Одри соберись!        Я открыла рот, но Малек снова опередил меня:       - Боюсь, тебе стоит меня выслушать. И давай не будем устраивать сцену при Лангусте - он уже стар для таких душещипательных разборок, - его голос был спокойным, непроницаемым. Но в этой непроницаемости чувствовалось желание надавить.       - Я всё ещё стою на пороге, - зло бросила я, метнув взгляд в сторону профессора.       Я могла поклясться, что он видел, как в моих зрачках уже Малек варится в кипящем котле, а вокруг него я и мои бесы отплясываем чечётку. Лангуст лишь победно усмехнулся, развернулся и удалился в сторону гостиной. Это была единственная комната в его доме, куда проникал естественный свет. Казалось, что он намеренно оставляет нас наедине, позволяя напряжению достичь нужного накала. Я сделала шаг вперёд, намереваясь зайти в дом, но Малек преградил мне путь, не давая ступить дальше крыльца. Он заполнил всё окружающее меня пространство, вынуждая встретиться с ним взглядом. Спина сама собой выпрямилась, плечи опустились, позволяя подбородку взметнуться вверх. Руки в карманах налились свинцом, пальцы сжались в кулак. Мое тело среагировало раньше меня, почувствовав, что это игра. Оно не позволяло Синнеру завладеть ситуацией полностью. Он же наслаждался моей реакцией. Малек всегда любил эффект, который производил на людей, но он никогда не стремился завоевать окружающих. Вокруг него неизменно сгущалась напряжённая атмосфера, но у каждого были свои причины это чувствовать. В отличие от тех, кто намеренно создавал подобное впечатление, Малек просто был таким.       Я сделала еще один шаг вперёд, но он не шелохнулся. Со стороны, возможно, мы выглядели как два бойцовых петуха, готовых сцепиться, но оба знали, кто владеет ситуацией, а кто изо всех сил пытается взять себя под контроль. Мы посмотрели друг другу в глаза. Серый туман его взгляда оставался непроницаемым. Малек протянул мне руку.       - Один разговор. А дальше решай сама - хочешь ли ты сотрудничать со мной или нет, - произнес он слега лениво, будто зная исход этого разговора.       Я сузила глаза.       - Откуда этот внезапный альтруизм?       Он, проигнорировав мой вопрос, чуть наклонил свою голову набок. В его взгляде вспыхнул насмешливый интерес. Не меняя интонации, он произнес:        - Лангуст сказал, что ты поступаешь в аспирантуру. И теперь твоя область – аддикция?       - Да, да… - я осеклась и приблизилась к нему так, что его дыхание неуловимо скользила по моему лицу. - Черта с два я буду отвечать на твои вопросы. Я здесь по делу. И если бы не Лангуст за этой дверью, я бы отвесила тебе самую звонкую оплеуху в твоей жизни, - прошипела я, уперев указательный палец ему в грудь.        Меня обдал его аромат - терпкий, холодный, с лёгкой горечью тлеющего табака и смолы, но где-то в глубине пряталось нечто тёплое, пряное, манящее. Как будто бы сама угроза имела свой неповторимый запах - роскошь, смешанная с хищной уверенностью. Запах окутал меня, заставляя ненадолго задержать дыхание. Я почувствовала, как пальцы дрогнули. Рука предательски застыла в воздухе. Я опустила взгляд. Тремор усилился до такой степени, что, казалось, сустав сейчас сорвётся с оси и покатится к его ногам.       Сделав паузу, чтобы перевести дыхание, я чуть тише добавила:       - Ты сукин сын, Малек. Я могла промолчать, но не простила бы себя, если бы не выплеснула это тебе в лицо.        Он рассмеялся.       - Одри, ты правда думала, что я этого не знаю?        Его голос был слишком ровным и уверенным. А в его смехе промелькнуло что-то ещё. Что-то, чего я не успела уловить…или…успела…       О, Господи, Малек… Только не говори, что «тебе жаль, что так вышло». Честное слово, я на тебя наброшусь, и в этот раз тебе точно это не понравится.        - Одри. Малек. Сцены потом, сейчас к делу! - раздался строгий голос профессора.        А ведь ты и слова не сказал, что он будет здесь.        - Одри, - с улыбкой произнёс Малек, сделав шаг назад и картинно разведя руками.       Я закатила глаза и, с нарочитой небрежностью, проскользнула между ним и дверью, ощущая, как расстояние между нами измеряется всего парой дюймов. Уверенно направившись в уборную, я уже почти спряталась за дверью, когда вдогонку раздался его протяжный голос:       - Одри, я уже начинаю думать, что ты скучала.       Эта неделя явно испытывала моё терпение.       Захлопнув за собой дверь и прислонившись к ней спиной, я выдохнула. Потянувшись к пуговицам своего темно-изумрудного пальто, я старалась скинуть его с себя, но дрожащие руки не позволяли мне этого сделать. Причин усиления тремора было предостаточно: мой пациент убил всю свою семью, я не принимала препараты уже неделю, и, конечно же, появление самодовольного Малека. Выругавшись про себя и бросив предателей вдоль тела, я сделала пару глубоких вдохов. Мой взгляд старался зацепиться за окружающую обстановку, ища спасательный круг. Стоит сказать, что дом профессора Лангуста был двойственный в восприятии. Снаружи он казался совершенно типичным американским коттеджем, ничем не выделяющимся среди прочих домов. Однако перешагнув его порог, ощущение обыденности исчезало. Внутри все было выдержанно в темных тонах: массивные книжные шкафы из темного дерева скрывали стены, словно поглощая пространство. Окна коих было в небольшом количестве были прикрыты тяжелыми портьерами. Каждая деталь интерьера была расставлена скорее на показ для созерцания, чем для практического пользования. Тяжелые канделябры, фарфоровые статуэтки в безмолвном молчании и даже фарфоровые куклы, которые больше нагоняли жути, чем приводили в восторг. По всему дому тянулся бесконечный старинный ковер, который заглушал шаги. На свободных стенах от шкафов висели картины малоизвестных, но явно дорогостоящих художников. В основном на них были изображены пейзажи, преимущественно березовых рощ. Когда я впервые оказалась у него дома, первым делом именно они привлекли мое внимание. Я поинтересовалась их происхождением, и главным моим вопросом было: «Почему среди них так много российских пейзажей?». Профессор лишь коротко, но с неуловимой тоской ответил: «Люблю классику, Одри. Всегда хотел созерцать их пейзажи, но так ни разу и не удалось». В доме ощущалось что-то выхолощенное, лишённое души - словно в нём жила работа, но не сам человек. При этом везде царила безупречная чистота, доведенная до болезненной скрупулёзности. Профессор граничил между ананкастной личностью и обсессивно-компульсивным расстройством.       Здесь угадывалось сходство с бывшим кабинетом Малека, возможно, потому что раньше он принадлежал самому профессору. Но в доме не было той харизмы, что делало помещение Синнера живым и пропитанным его личность. Дом Лангуста казался идеально выстроенной сценой без уюта. Только холодная, выверенная атмосфера, в которой он был армариусом, не подпускающий чужие руки к своей обители.             Не будь такой предсказуемой и драматичной!       Собравшись с силами, я сбросила пальто и небрежно закинула его на ближайшую вешалку, явно предназначенную для халата. Подойдя к умывальнику, включила воду и умылась, задержав руки на лице чуть дольше, чем нужно, словно пытаясь смыть усталость последних дней. Холодная вода неприятно обожгла кожу, но это ощущение оказалось даже приятным - по крайней мере, оно напоминало, что я всё ещё чувствую. В зеркале отразилось уставшее, но всё ещё привлекательное лицо. Темноватые круги даже подчёркивали каре-зелёные глаза, делая их глубже и выразительнее. Губы были чуть напряжены, взгляд стал тяжелее обычного - всё это выдавало усталость, которую я пыталась игнорировать. Конечно, можно было бы скрыть следы переутомления под макияжем, но я никогда не красилась - не было ни сил, ни желания. Постоянная гонка на работе оставляла мало времени на обычные девичьи радости. Конечно, я не выглядела запущенным пугалом: ногти всегда были ухоженными, пусть и без покрытия, волосы всегда чистые и аккуратно уложены. Два раза в год я выбиралась к косметологу, иногда даже доходила до спортзала. Одевалась я всегда в официально-деловом стиле, который оставался со мной даже за пределами работы. Он словно формировал границу между мной и окружающим миром, позволял сохранять дистанцию.       Покрутив головой и подправив волосы тёмно-пепельно-русого цвета, я промокнула лицо в одноразовое полотенце. Попыталась улыбнуться своему отражению, но вышло натянуто и страдальчески. Подметив, что, видимо, улыбаться сегодня точно не стоит, я, немного помялась у двери, выдохнула и вышла.        Зайдя в гостиную, я тут же почувствовала прохладный воздух, проникающий через открытое окно. Он нес с собой слабый запах осени и лёгкую сырость. Заходящее солнце заливало комнату тёплым светом, но включённые канделябры, будто заранее предвидя его уход, уже бросали на стены холодные отсветы. Этот контраст создавал ощущение зыбкости - как будто пространство не принадлежало ни дню, ни вечеру. В комнате ощущалась почти театральная тишина. Лангуст и Синнер уже заняли свои места, сидя напротив друг друга. Их позы были расслабленными, но в этом расслаблении читалось ожидание. Между ними меня дожидалось свободное кресло. В середине стоял небольшой столик, на котором аккуратно разместились три фарфоровые чашки с блюдцами, а рядом - заваренный чайничек, от которого тянулся слабый пряный аромат. Вся сцена выглядела до странного выверенной. Как будто я вошла в финальный акт пьесы, где каждому уже отведена своя роль, и текст давно написан - осталось только разыграть его до конца. Мой выход.       Беру свои слова назад, меня определенно ждут осуждения, обвинения, унизительные сомнения в моей компетентности.        Сев в кресло, я переплела пальцы и сжала их в кулак, опустив на колено правой ноги, которую закинула на левую.        - Ну что… - профессор прочистил горло и внимательно посмотрел на меня. - Одри, ты не против, если мы сразу перейдём к делу? - его голос звучал нарочито строго.       Я давно привыкла к такому тону Лангуста. Он всегда говорил так, когда речь заходила о работе, но сейчас в его взгляде читалось нечто большее – возможно это была доля сомнения или даже скрытое разочарование.       - Да, профессор, - прозрачно произнесла я.       Лангуст удовлетворительно кивнул и без лишних предисловий начал задавать вопросы - быстро, чётко, без пауз, как это обычно бывает при разборе клинических случаев.        - Сколько лет было твоему пациенту?       - 32 года.       - Преморбид?       - Родился единственным ребёнком в благополучной семье. Беременность и роды протекали без особенностей. Со слов матери, в детстве он был спокойным и послушным ребёнком. Был большой интерес к учебе, неоднократно выигрывал олимпиады по физике. Активно участвовал в школьных мероприятиях, легко находил общий язык со сверстниками. С 15 лет начал постепенно замыкаться в себе: стал реже выходить из дома, перестал поддерживать дружеские связи. Его внимание полностью сосредоточилось на учёбе, особенно на физике. Родители воспринимали это как нормальные изменения, свойственные всем подросткам. После поступил в университет и переехал в другую страну. В университете ничем не выделялся, не проявлял активного участия в социальной жизни, предпочитал одиночество. Из хронических заболеваний-внутричерепное давление после травмы головы, полученной на уроке физической культуры.       - Как долго он находится под наблюдением у психиатров?        - Впервые изменения психического состояния стали отмечаться в возрасте 19 лет, тогда пациент предъявлял жалобы на нарушение сна, повышенную тревожность отсутствие аппетита.       - У кого наблюдался?       - Изначально самостоятельно обратился к психотерапевту университета, в который он поступил.  Был назначен седативный препарат перед сном и курс психотерапии.       - Он посещал ее?        - Нет. Как это часто бывает, после нормализации сна на фоне приема препарата, он больше не обращался за помощью. Сам же психотерапевт посчитал, что состояние было обусловлено переездом, поступлением в университет...стрессом.        Лангуст разочарованно поджал губы, но не стал комментировать. Он никогда не позволял себе открыто порицать коллег - лишь изредка давал понять свое отношение. Вместо этого он продолжил тем же ровным, требовательным тоном:            - А что касается психотического эпизода?       - Первый психотический эпизод был в 25 лет. В клинической картине наблюдалась аффективно-бредовая симптоматика со всеми симптомами Кандинского-Клерамбо.        - Подробнее, Одри. – голос профессора стал строже. - Я учил, что главное не вывод, а описание.       Я выпрямилась, делая глубокий вдох.       - Пациент слышал голоса в субъективном пространстве, которые могли вкладывать и обрывать его мысли. Голоса преследовали его. С его слов это были специальные службы, готовящие непревзойденных убийц.       - Характер вербальных галлюцинаций?       - Осуждающие и комментирующие.       К моему удивлению, Малек ещё ни разу не съязвил. Я бросила на него быстрый взгляд. Он сидел в непринужденной позе, слегка завалившись на правый бок, подпирая подбородок ладонью. Заходящие лучи солнца играли на его скуле, очерчивая резкий профиль, а его взгляд блуждал где-то за мной. Казалось, что его мысли скитались где-то далеко, а на лице отражалась скука с едва уловимым раздражением, будто перед ним сидел ребёнок, изучающий алфавит. Почувствовав мой взгляд, он лениво посмотрел на меня, вопросительно выгнув бровь. Ничего не ответив на это, я снова сосредоточилась на опросе профессора.       - Хорошо, хорошо…Теперь расскажи уже конкретно о своем опыте с ним.       Я сглотнула.       - Год назад его родители обратились в наш университет с направлением на подбор терапии. Когда он пришел ко мне, в его арсенале уже было два АПВ, один АПП, нормотимик, и, вдобавок, антидепрессант. На терапии он шел плохо, что и не удивительно. В его голове был бульон из нейромедиаторов. В последующем я подобрала ему терапию. Никакой психопродукции, а даже улучшение когнитивных способностей. Он был настолько стабилен, что я начала сомневаться в правильности диагноза. Последний раз я видела его за…- я поперхнулась и потянулась к кружке.        Руки снова предательски задрожали. Я бросила быстрый взгляд на Малека. Он внимательно смотрел на мои пальцы, затем медленно поднял глаза. Его взгляд оставался нечитаемым, лицо - абсолютно бесстрастным. Только пустая, холодная нейтральность. Взяв пальцами обеих рук кружку, я сделала небольшой глоток, позволяя теплой жидкости хоть немного согреть онемевшее горло.       - Так вот, последний раз я видела его за неделю до убийства. Всё было… идеально, - я сказала с горечью в голосе.       Малек подал голос впервые за долгое время:       - Ты была у него дома?       - К чему это?       Он чуть подался вперёд, не сводя с меня взгляда.       - Лангуст, если я не ошибаюсь, вы учили нас, что мы должны быть вторыми родителями для наших пациентов. Если есть возможность, важно ознакомиться с его средой обитания, пообщаться с родными.       Я раздражённо выдохнула:       - Возражу. Его родителей я видела, он сам приходил на приемы. В таком случае я не обязана шастать по задворкам.       Лангуст одобрительно кивнул:       - В целом, соглашусь, Малек. Но у Одри не было на то оснований, не вижу смысла это обсуждать.       Малек поднял руки в театральном жесте капитуляции и откинулся на спинку кресла. В это время Лангуст слегка откинулся в кресле и, сложив пальцы в замок, произнёс, выделяя каждое слово:       - С эти разобрались…Малек что скажешь?       Синнер нарочито спокойно взял блюдце с кружкой, задумчиво покачал её в руке, затем опустил ложечку в чай и медленно помешал ею.        Ты серьёзно?        Его взгляд скользнул по мне, задержался на мгновение, прежде чем он лениво произнёс:       - Я еще не взялся за дело. Но завтра подам запрос в суд. Как только официально возьму дело, обсуждать с Одри её пациента не смогу.       В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая едва слышный звук ложки, ударяющейся о стенки фарфоровой чашки.       - Одри, оригиналы документов и аудиозаписи у тебя? - спросил Лангуст.       - Нет, у меня часть информации, которую я сохранила на моем компьютере.        - Это хорошо…Против тебя уже выдвинули обвинения?       Кровь мгновенно отлила от лица, но, быстро взяв себя в руки, я постаралась ответить как можно спокойнее:       - Нет.       - Скоро будут, - равнодушно бросил Малек, помешивая чай и бросая на меня мимолётный взгляд. - Они обвинят ее в халатности и даже позволят себе усомниться в ее компетенции.       Я резко повернулась к нему, но он даже не удостоил меня взгляда.       - Малек, как ты думаешь, к чему это приведёт? -подал голос Лангуст.       Синнер поставил чашку на стол, откинулся на сиденье и задумчиво посмотрел в окно.       - Суд назначил психиатрическую экспертизу. Как правило, это несколько специалистов - минимум трое, но в сложных случаях комиссия может расшириться. Однако давай не будем делать вид, что кто-то в этой комнате всерьёз сомневается в том, кто станет ведущим экспертом. А значит...- он лениво перевёл взгляд на меня, задержав его чуть дольше, чем нужно, - у меня будет возможность повлиять на состав комиссии.       - Если они решат, что Одри допустила халатность? - Лангуст поджал губы, сцепив пальцы в замок.        - Ты же понимаешь, что тогда ей придётся несладко, - спокойно заметил Малек. - Вопрос в том, как именно они её квалифицируют. Если речь пойдёт о профессиональной некомпетентности, её могут просто лишить лицензии. Если же захотят сделать из неё козла отпущения, обвинят в причинении вреда по неосторожности, а в худшем случае — в непредумышленном содействии преступлению. Это может грозить как штрафом, так и реальным сроком.       Лангуст постукивал пальцами по спинке кресла, разглядывая меня с тем же выражением, с каким смотрят на хрупкий механизм, который вот-вот даст сбой. Разговор шёл так, словно меня здесь вообще не было.       - Но, если комиссия встанет на её сторону? - наконец спросил он.       В глазах Малека мелькнуло удовлетворение, смешанное с легким интересом.       - Тогда обвинения рассыплются. Или, что вероятнее, прокуратура изобразит бурную деятельность и попробует завести новое дело, но уже по административной линии. В худшем случае - повторная сертификация, неустойка, запрет на частную практику. Но давай будем честны, им не нужна её голова - им достаточно хорошенько вывалять её в грязи. Унижение и показательное порицание обычно куда более действенны, чем судебные разбирательства.       - Спасибо, Малек, ты просто мой герой. Прямо вдохновляешь своим оптимизмом,- не выдержала я, устало потирая колено.       - Я просто реалист.       - Что ж, пока не ясно, как будет развиваться ситуация. Но мне важно понимать, какой у нас есть манёвр, - выдохнул Лангуст, потирая переносицу, будто на ней были очки.       Малек небрежно постукивал пальцами по столу, затягивая паузу. Холод его глаз обдавал меня, словно он уже взвесил все возможные исходы и теперь просто ждал, когда остальные догонят его ход мыслей.       - Главный вопрос - насколько далеко прокуратура готова зайти. Будут настаивать на недобросовестности? Или рискнут обвинить в умысле? Второе - куда неприятнее. Но пока дело не передано в суд, у неё есть время: работать с материалами, готовить заключения, искать консультации. Так что, Одри, не трать его впустую. А как только суд одобрит комиссию, а это вопрос двух дней…- он чуть наклонил голову, почти улыбнувшись,- ну, ты же понимаешь, у кого окажутся все нити.       - Кто будет твоим адвокатом? - снова посмотрев на меня, подал голос Лангуст. - Твой отец? Если у суда не возникнет вопросов, он мог бы представлять тебя. Всё-таки один из лучших адвокатов, которых можно было бы нанять.       Я тут же выпрямилась. Слишком резкий ответ сорвался с губ прежде, чем я успела осознать:       - Нет. Я не собиралась прибегать к его помощи.       - Хм…- неопределённо произнёс профессор, будто что-то отмечая для себя в своем личном мысленном блокноте.        - Одри свойственно отворачиваться от помощи в тот момент, когда её следует цеплять мёртвой хваткой, - насмешливо вставил Малек, прищурившись.       Я закатила глаза.       А это отличная гимнастика для глаз.        - Пожалуй, можно закругляться, - подвел итог Лангуст, вставая с кресла. - Думаю, на сегодня достаточно. Одри ввела нас в курс дела, а сейчас мне нужно все обдумать… Я напишу вам, когда будет следующая встреча.       Он провел ладонью по подбородку, будто собираясь с мыслями, а затем пристально посмотрел на меня.       - Ты провела хорошую диагностику, - начал он, и на мгновение я позволила себе облегчённо выдохнуть, но он продолжил: - но, возможно, слишком сильно доверилась стабильному состоянию. Ты говоришь, что пациент не подавал никаких тревожных сигналов. Но разве не было даже мелочей? Смены настроения, неожиданных жалоб, незначительных изменений в поведении? Иногда ключ в деталях, которые мы привыкли списывать на обычные колебания. Возможно, его поведение поменялось дома...-он снова провел ладонью по подбородку. - Но ты не разговаривала с его родителями на последних сеансах, верно?       Я не знала, чего он от меня ждет. Оправданий? Покаяния? Я попыталась ответить спокойно:       - Если бы я замечала, что с ним что-то не так, я бы приняла меры.       - Возможно. Или, возможно, ты смотрела, но не видела. - Лангуст не осуждал, но его слова задели больнее, чем прямое обвинение. - Мы все попадаем в эту ловушку, Одри. Особенно когда долго работаем с пациентом.       Я сжала губы в тонкую линию, но промолчала. Я была уверена в своих знаниях и в своей работе. Если бы действительно было что-то подобное, я бы заметила.        Руки снова начали ходить ходуном. Я быстро спрятала их под стол, сжав в кулаки.       - Это не значит, что ты виновата, - аккуратно продолжил он, немного смягчая тон. - Но когда прокуратура задаст тебе тот же вопрос, я советую быть готовой дать более уверенный ответ.       Малек и я начали подниматься с кресел. Профессор протянул мне руку, сжал её и, глядя в мои глаза, произнес:       - Я знаю, что ты пришла за ответами, чтобы понять, в чем твоя вина.       Я чуть заметно кивнула.       - Лангуст, я, конечно, не претендую, но мне ты руку не подашь? Я бы тоже не отказался от такой привилегии, - выпрямляясь, лениво протянул Малек, склонив голову набок и наблюдая за нами с лёгкой усмешкой.       - Спасибо… - выдохнула я. - За чай, за компанию… и за неожиданные сюрпризы, - последнюю фразу я произнесла с лёгкой иронией, бросив взгляд на Малека.       - Я тебя провожу- сказал Лангуст.        - Не стоит, профессор, я дойду сама.       - Милая Одри, твоя независимость, конечно, восхищает. Но не переигрывай трагическую героиню, полагая, что справишься в одиночку. Не будем испытывать судьбу, когда в городе творятся такие ужасы, -протянул Малек, поправляя манжеты.       Я посмотрела в окно.       И вправду, уже стемнело.       Малек продолжил:        - Я провожу тебя, нам в одну сторону, - он кивнул на дверь, словно уже решил за меня.       - Спасибо, я откажусь.        - Я настаиваю, - твёрдо произнёс Лангуст. - Не безопасно, Одри.       Я повернулась к Малеку и, прежде чем осознала, что говорю, коротко бросила:       - Хорошо.        Синнер застыл. Кажется, его удивило не столько мое резкое согласие, сколько сама скорость, с которой я это сделала. Возможно дело было в накопившейся усталости за неделю, не оставляющей сил на сопротивление, язвительные отговорки и привычные колкости.       Или я просто ищу оправдание своему согласию?       Я прошла в уборную, забрала своё пальто и начала одеваться. Пальцы машинально скользнули по манжетам, разглаживая ткань, словно вместе с этим я пыталась привести в порядок и мысли. Лангуст встал рядом. Он протянул руку, осторожно по-отечески приобнял меня за плечи.       - Одри, - тихо произнёс он, чуть склонив голову ко мне. - Я знаю, что тебе непросто. Но не стоит нести это в одиночку. Будь открыта для нас… и аккуратна.       Последние слова прозвучали так тихо, чтобы услышать могла их только я. Это заставило меня насторожиться, но я молча кивнула.       - Ну что, пойдем. В конце концов, даже Кант полагал, что нет зрелища величественнее, чем звезды над головой и моральный закон внутри нас, - протянул Малек с усмешкой, галантно приоткрывая передо мной дверь.       Его голос был ровный, почти небрежный, но в этой небрежности сквозило превосходство.       Я медленно выдохнула, позволяя себе секунду на раздумья, прежде чем ответить:       - Синнер, не думала, что ты так трепетно относишься к звёздному небу. Хотя, как говорил Ницше, «если долго всматриваться в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя». Боюсь, с тобой прогулка может закончиться чем-то большим, чем просто созерцание.       Я сделала шаг к выходу. Он последовал за мной, не отступая ни на дюйм. Я чувствовала его присутствие так остро, будто воздух между нами сгустился, становясь почти осязаемым. Одно неверное движение, один случайный шаг, и его дыхание коснётся моего затылка. Он не отступал, но и не сокращал дистанцию. Намеренно оставался слишком близко.       Позади раздался тягучий, низкий, гортанный смех - звучал он почти лениво, но слишком насыщенно подтекстом, чтобы быть обычной усмешкой. Словно хищник, которому некуда спешить, играется со своей добычей.       - Что ж, Одри, раз уж ты решила посвятить вечер экзистенциальным размышлениям, - его тон стал чуть ниже, приобретая мягкую тягучесть. - Я готов стать самой увлекательной бездной, в которую тебе когда-либо доводилось заглядывать.       Я уже собиралась ответить, но прежде, чем слова сорвались с губ, за моей спиной раздался сухой голос:       - Не разносите мой дом, - невозмутимо произнёс Лангуст.       Я резко развернулась- и, как и ожидала, почти столкнулась с Синнером. Между нами оставалось всего несколько дюймов. Не желая задерживаться на нем дольше, чем необходимо, я перевела взгляд на Лангуста. Он уже стоял в дверях гостиной, приложившись плечом о дверной косяк. Его выражение лица оставалось непроницаемым, но не настолько, как он хотел бы. Если знать его достаточно хорошо, можно уловить в тени взгляда раздражение и…что куда любопытнее, понимание?       Я снова посмотрела на Малека. Он с интересом изучал моё лицо, но было ощущение, что он видел больше, чем следовало.       - Не переоценивай себя, Малек. Некоторые бездны оказываются не такими уж глубокими, как кажутся. Стоит копнуть чуть дальше - и вся мнимая загадочность исчезает. Как и интерес.        Он выдержал паузу, будто смакуя сказанное, затем склонил голову набок, позволив уголкам губ дрогнуть в едва заметной усмешке.       Сукин сын.       Я развернулась и шагнула за порог.       Мы оставили профессора в его личном Эрмитаже.       Но стоило нам выйти за дверь, как воздух будто стал плотнее, а тишина - слишком насыщенной. Это было не просто молчание. Это было ожидание.       - Надеюсь, ты не разучилась вести осмысленные беседы, Одри, - голос Малека был низким, спокойным, но в нём чувствовалось внимание, которое невозможно было не уловить.