V. Pompa mortis magis terret, quam mors ipsa.

      Звуки мягких шагов проникли в сознание, вырвав меня из господства Морфея. Не привыкшие к темноте глаза расфокусировано блуждали по комнате, старясь уцепиться за едва различимые очертания предметов в серо-черной массе. Не проснувшийся мозг упорно отказывался запускать шестеренки.      Мягкие шаги перешли в липкое шарканье, а затем и вовсе исчезли, уступив место глухой тишине. Тихий, приторно-нежный голос вспорол безмолвие, отскакивая от бетонных стен:       - Одри?     Не понимая, что происходит, я медленно приподнялась на локти. Глаза напряженно вглядывались в мрак коридора, где едва заметно начал вырисовываться женский силуэт.     - Мама? – хрипло спросила я.     Медленной поступью женщина приблизилась к дверному проему спальни, что казался порталом между бесконечной тьмой коридора и комнатой, залитой грязно-серо-голубым светом, проникающим сквозь незашторенное окно. Свет искажал привычную спальню, превращая ее в блеклое подобие царства Аида- зябкое, холодное, лишенное жизни.      - Мам, прекращай! Это не смешно, - устало бросила я.      Мама всегда отличалась своеобразным чувством юмора. Когда мне было шесть лет, она часто пряталась в укромных уголках нашего дома, чтобы напугать меня, и рассказывала сказки о монстрах под кроватью, которые только и ждали, когда из-под одеяла покажется моя нога или рука.      - Деточка, разве так встречают гостей?      Силуэт остановился в нескольких метрах от кровати, протянув руку в жесте помощи утопающему. Будто под гипнозом, я села на кровать, и ступни обжёг холодный пол. Осторожным шагом приблизилась к незваной гостье и остановилась в двух шагах от нее. Что-то внутри трубило: это вовсе не мама.     - Кто вы? - голос дрогнул, и тревога отозвалась пульсирующей болью где-то в области темени. Руки моментально стали влажными, сердце забилось в бешеном ритме, а в горле встал плотный ком нарастающей тошноты.      Я же закрыла входную дверь… или нет?     - Не узнаешь меня, док… Одри? - в голосе женщины прозвучала смесь горького разочарования и нарочитой нежности.      - Что? Простите…     Я попятилась, и почти сразу же мои голени уперлись в изножье кровати. Руки метнулись к тумбочке, где стоял ночник, но фигура резко шагнула в сторону окна. Лунный свет осветил знакомое лицо. Передо мной стояла пожилая женщина, чуть старше моей матери. Спутанные рыжие волосы, испачканные темно-бордовой, почти черной жидкостью, обрамляли осунувшееся морщинистое бело-синее лицо, покрытое слоем грязи и запекшейся крови. Запавшие, не мигающие стеклянно-голубые глаза впились в меня. Заметив мое смятение, на лице женщины натянулась мертвая, больше походившая на оскал, улыбка. От всего ее облика тянулся металлический запах, смешанный со сладко-гнилыми нотками.      Я заморгала, не веря своим глазам. Руки сами прикрыли рот в немом крике.      - Твою мать… Миссис… Миссис Скотт? - прошептала я.     - Наконец-то узнала, Одри? - губы неестественно натянулись еще шире.     Она внезапно шагнула вперед и мертвой хваткой схватила меня за запястье, дернув на себя.      Я видела ее труп! Быть этого не может…     - Каково смотреть на наши перекошенные тела? Ты видела, что он сделал с нами? И каково ваше мнение, док? Он здоров?      Мой рот перекосило, губы моментально пересохли. Я почувствовала вкус ее слов на кончике языка- могильная земля с гнилой плотью. Живот скрутило. Пробудившийся инстинкт самосохранения лихорадочно искал варианты отступления. Я дернулась всем телом, стараясь вырваться, но женщина была равнодушна к моим попыткам. Ее пальцы стальным обручем приковали меня к себе.      Она наклонилась ближе, выдохнув мне в лицо:     - Каково быть в шкуре хищника, но внутри всегда дрожать, как пойманная антилопа? Каково быть охотником, которому вспороли живот? Каково быть разоблаченной?      - Что… - хрипло произнесла я.     Лицо Скотт исказилось в гримасе ужаса, покрываясь новыми морщинами. Зрачки побелели, из глаз хлынула кровь. Губы искривились в плаче. Изо рта полилась грязь с кровью, вязко капая на пол. И тогда глубинный голос, словно из самой преисподней, вырвался из нее:      -ПРОСНИСЬ!      Судорожный вдох и сознание выплюнуло меня из сна, как выбрасывает рыбу на берег во время сильного прибоя. Лицо покрыто мелкой испаренной. Взгляд не цепляется ни за что из-за плотной пелены слез. Липкая пижамная футболка неприятно обтягивает тело, а легкое дуновение ветра из открытого окна вызывает невольное сокращение мышц. Я физически ощущаю, как всепоглощающее чувство вины, взявшись за руки с разъедающим страхом, заполняют каждый уголок моего тела, становясь плотной, единой субстанцией, не позволяющей легким сделать полноценный вдох. Сердце парадоксально пропускало удары, но потом с новой силой забилось так, что в ушах стоит звон крови, турбулентно бьющейся о стенки сосудов. Я села и дрожащими руками пыталась нащупать выключатель лампы, но резкий спазм живота опустошает содержимое желудка прямо на пол, у этой же тумбочки.      - Твою мать, - голос срывается, и я не узнаю его. Он дрожит, захлебывается, судорожно ползет по горлу, надрывая голосовые связки. Впервые за свою жизнь я слышала в нем отчаяние и липкий ужас. Это позволило сознанию выпустить высокомерную, упоенную собой, терпеливо ждавшую ненависть - к самой себе, к собственной слабости, к самой способности жить. Она сопровождается голосом миссис Скотт, отбивающим: «Пойманная антилопа». Ее слова звучат в голове все громче, нарастая, как набат, и не позволяя голосу разума пробиться сквозь него. Из глаз брызнули слезы, крупными каплями собираясь на кончике носа и разбиваясь об уже вовсе не контролируемые руки. Я запустила пальцы в волосы, но крупные колебания вызвали новый прилив ярости. Ослабшие и без того руки стали колотить по постели, голове, ногам, туловищу.     - Сука… сука… сука… - шепот сквозь рыдания.       Тело раскачивается по кругу, понимая, что разум не собирается ему помочь.      - Соберись твою мать! Это ты, блядь, все устроила! - челюсть свело с такой силой, что можно было услышать скрежет зубов друг о друга. – Немедленно. Приди. В себя, - ненависть, гремящая в голосе, отрезвляла.       Я вытерла тыльной стороной руки смесь слез и хлюпающей влаги, вытекающей из носа. Превозмогая внутреннюю дрожь, заставила себя подняться с кровати и на негнущихся ногах подошла к окну. Ступни влажно прилипали к полу, издавая противное чмоканье. Дойдя, я навалилась на подоконник, вываливая верхнюю часть туловища наружу. Морозный холод ударил в мокрое лицом, напоминая, что осень уже проигрывает зиме. Это вызвало волну мурашек от макушки до пяток. Легкие медленно наполнялись кислородом, сигнализируя сердцу, что можно снизить частоту сокращений. Углубляя дыхание, я сосредоточилась на звуках снаружи: тиканье часов над входом в школу, которая громоздилась на противоположной стороне улицы; щелчок переключавшегося светофора; жужжание подсвечиваемых вывесок; плавный звук машин, проезжающих по ночной улице. И тут до сознания доходит голос молодого человека, проходившего мимо моего дома:     - Девушка, с вами все в порядке? - настороженно крикнул он, явно опасаясь стать свидетелем чего-то необратимого.     В его, казалось бы, простой фразе было что-то до смешного нелепое, но одновременно искреннее и наивное, что я невольно фыркнула. Прочистив горло и стараясь придать голосу как можно более беззаботное звучание, я ответила:      - Все в порядке. Решила подышать свежим воздухом, - бросила я, небрежно махнув рукой в неопределенную сторону, и машинально поправила взъерошенные волосы.     Скорее всего, со стороны я действительно выглядела как умалишенная, решившая сброситься с десятого этажа. Но, как показывала медицинская практика, одного только желания недостаточно. Разум, пусть и пробитый насквозь, а за ним инстинкт самосохранения, обязательно встанут между телом и свободным падением. И почему люди думают, что это один из самых легких выходов? Отнюдь. Я бы поспорила, но это сейчас не так важно. Чувство вины, что я испортила какому-то парню ночь, которая, вполне возможно, сложилась удачнее, чем у меня, окончательно вернуло меня к реальности.     И откуда, блядь, в тебе столько вины? Иуда бы обзавидовался…     -Молодой человек, честное слово, вы не увидите меня в некрологе. Просто разболелась голова. Решила освежиться, - как можно мягче повысила голос я.     Немного помедлив, парень крикнул:     -Будьте аккуратны! Так и свалиться можно.     И, оглядываясь, он быстрым шагом направился по улице.     Провожая его взглядом, я тихо захлопнула окно и повернулась к комнате. Щелкнув выключателем, я осмотрела каждый угол дома, чтобы убедиться, что здесь никого не было. Словно опасаясь, что призрачный гость из сна может прорваться в реальность. Не обнаружив никого, кроме самой себя, из груди вырвался глухой, тяжелый выдох. Комната все еще была пропитана приторно-тошнотворным запахом истерики, и в нем угадывался слабый, затхлый шлейф визита миссис Скотт. Быстрый взгляд прошелся по рукам. Тремор был уже не таким выраженным, пальцы едва заметно колебались, но полностью свисти к минимуму дрожание не получится без препаратов.      Придется потерпеть до утра.     -К черту, - процедила я сквозь зубы и, сжав челюсть до ноющей боли, направилась к ванне. - Сначала стереть все с комнаты, а потом уже с самой себя.     Чувства, сгустившиеся комом где-то под ребрами, вылились в спасательное, скрупулёзное стремление очистить все вокруг. Сменив постельное белье и небрежно закинув его в стиральную машину, я принялась мыть полы. Казалось, следы, оставленные миссис Скотт во сне, просачивались из подполов. Я скребла, мыла, оттирала уже и без того блестевшие от чистоты поверхности, пока первые лучи восходящие солнца не начали проникать в квартиру. 6:30 утра- в городе только пробуждалась жизнь. Из открытого окна зала доносился гомон искренних детских голосов, струящийся смех, упреки ворчливых матерей, раздраженных детской беспечностью; шаги пешеходов, музыка из радиоприёмников и ленивая брань недовольных водителей. Все это складывалось в симфонию нормальной жизни, в которой я была чужеродным объектом.     Скинув с себя одежду, я залезла в душевую кабину. Уже через пару минут створки кабины покрылись плотным конденсатом водяного пара. Мышцы напряженные с момента пробуждения, впервые расслабились под ритмичными ударами горячей воды. Я провела руками по плечам, смывая липкий налет грязи, ощутила, как пальцы скользят по шее, груди, животу, формируя контур тела, напоминая, что я еще здесь. Теплая воды текла по спине вниз, а вместе с ней уходило ощущение чужого присутствия. Взгляд зацепился за фиолетово-синие отметины пальцев на правом запястье. По телу прошлась электрическая волна. То ли от того, что Малек снова оставил свой след на моем теле, то ли от странного совпадения: ночью именно в это же место вцепилась миссис Скотт. Я резко отбросила руку, словно она больше и не принадлежала мне, и опустила взгляд на пальцы ног, поднимая его выше к голеням, к бедрам, где на внутренней стороне виднелись давно зажившие белые, тонкие полоски. Образ Малека всплыл в голове, а за ним его низкий медовый голос: «Или под твоей оболочкой, всё гораздо хуже, чем ты хочешь показать?». Глупое, навязчивое желание написать или позвонить ему прокатилось по телу, оставив после себя раздражение.     Черт с ним.      Я наскоро домылась, вытерлась махровым полотенцем, уложила волосы волной. Прокрутилась перед зеркалом- разбитая фарфоровая кукла, попавшая в бережные руки мастера, собравшего ее по кусочкам. На теле ни единого изъяна, не считая запястья. Ни следов истерики, ни теней под глазами от бессонной ночи, ни признаков тревожных мыслей. Привычное, оточенное отражение. Натянула блузку с рюшами на конце рукавов, затем прямые темно-синие брюки. Строгость, сдержанность, безопасность. Все как по инструкции- ни одной складки, ни одной зацепки, ни одной лишней эмоции. Стерильная, привычная оболочка.      Все под контролем.