VI. Homo homini lupus est.

      Дорога до университета занимала меньше часа. Он располагался почти в центре Кембриджа, окруженный сетью узких улочек, напоминающих паутину. По обе стороны дороги тянулись старинные постройки с высокими каменными трубами, массивными ставнями и узкими фронтами. Одни были обшиты деревянным сайдингом, другие сложены из грязно-коричневого кирпича, стыдливо прикрывая архитектурную наготу плющом. Между ними мелькали викторианские особняки с резными верандами и башенками, местами с элементами готического возрождения, напоминая декорации к фильму «Дракула» Фрэнсиса Форда Копполы. И лишь изредка среди них громоздились, как незваные гости, угловатые стеклянно-бетонные корпуса современных научных центров. Казалось, что ты едешь не просто по улице, а по самой истории, отслеживая как менялись эпохи, взгляды на красоту и комфорт. А в центре этой архитектурной паутины стояло здание Гарвардского университета, оформленное в колониальном, георгианском и неоготическом стилях.      Со временем живописность маршрута потеряла для меня былой лоск, а иногда и вовсе казался чем-то выхолощенным, чересчур показным, и тогда проще было вовсе не смотреть по сторонам, а ехать прямо, сосредоточившись на мыслях. Сегодняшний день не был исключением. Мысли медленно скатывались к предстоящей конференции, точнее, к тому, как меня воспримут коллеги после случившегося. Вынырнуть из этого потока удалось лишь тогда, когда машина уже стояла на стоянке для сотрудников.       Выходя из машины, на лицо натянулась привычная маска безразличия: расслабленный лоб, ленивый, почти сонный взгляд из-под ресниц, закрытые в естественном изгибе губы и надменно вздёрнутый подбородок. Эта маска защищала меня от чужих эмоций, от неуместных вопросов и от липкой, мерзкой жалости.      С момента инцидента казалось, что каждый в университете знал о случившемся, благодаря новостным заголовкам с пестрыми названиями: «Как халатность врача стоила жизни семье», «Врач или соучастник? Где граница ответственности», «Психиатрия под ударом: случай Одри Кросс» и тому подобное. Осведомлен был даже садовник, который не скрывал своей реакции на каждое мое появление в университете. Но у этого были и свои плюсы. Как писали Арнольд ван Геннеп и Виктор Тернер, после трагедии семьи Скотт я стала лиминальной фигурой- ни здесь, ни там, а где-то в подвешенном состоянии, вызывающем тревогу и напряжение у окружающих. Общество разделилось, как по учебнику, на три группы. Первые, из чувства сожаления, стремились при каждом удобном случае выразить свою поддержку, бросить «благородные» напутствия. К ним же относился садовник, провожавший меня каждый раз кривой улыбкой и неизменным: «Так держать Одри! Все непременно уладится! Мы все болеем за тебя!». Вторые, из страха нарушить зябкую, невидимую социальную гигиену, стороной обходили меня, будто я была носителем проказы. Особенно впечатляли сотрудники геронтопсихиатраческого отделения, а прежде всего их старший научный сотрудник Джек, который игнорировал мое существование даже в рамках совместного проекта. Третья группа, стремясь вернуть иллюзию порядка, отчаянно искала виновного, и с облегчением возложила эту роль на меня. У них не хватало смелости сказать мне это в лицо, но я чувствовала их взгляды, слышала перешёптывания. Они ждали момента, чтобы озвучить свои подозрения, якобы ради истины, но на деле - чтобы укрыться за своей праведностью. Но была и четвертая категория- люди, с которыми я чаще всего взаимодействовала. Они воспринимали случившееся как феномен, клинический кейс, не более. Если и комментировали, то только в рамках научного интереса. С ними я чувствовала себя немного легче. Рядом с ними можно было сбросить груз страха и вины, будто я всё та же Одри, что и пару недель назад. Иллюзорное чувство безопасности, что может быть лучше?       Стараясь не привлекать к себе внимание, я добралась до административного корпуса. На первом этаже располагался канцелярский кабинет. Немного помявшись у входа, я слабо постучала костяшками пальцев по двери и, не дождавшись ответа, просто толкнула ее. Помещение дышало отчуждением и равнодушием: бежевые стены, серый линолеум, холодный синий свет от потолочных офисных ламп, запах пыли и папок с бумагами, ровное жужжание принтера. В приёмной у стойки меня встретила незнакомая рыжеволосая девушка. Черты ее лица смутно напоминали Рут, если бы та устроилась в кабаре. Внешность девушки была излишне сексуальна: пышные, театрально уложенные волосы, ярко подведенные глаза с выразительными стрелками, ярко-красная помада, черное обтягивающее платье с неприлично глубоким вырезом. Все это выглядело не просто неуместно, а открыто агрессивно. Весь ее вид не соответствовал месту, работе, и это вызвало легкое чувство тревоги.       Окинув меня оценивающим, скольким взглядом с головы до ног, она, чуть прищурившись, процедила:           - Мисс Кросс,- ее слегка певучая речь с характерной дифтонгизацией выдала уроженку южных штатов,- Профессор Лангуст предупреждал о вашем визите. Прошу.       Тонкие пальцы с безупречным красным маникюром протянули мне несколько листов- разрешение на выдачу архивной амбулаторной карты, истории болезни и отдельный бланк на предоставление аудиозаписей сеансов. Бумаги зашуршали, как официальный эквивалент разочарованного вздоха бюрократической Фрейи, которой помешали скучать.       - Материал доставят в ваш кабинет. Как только мистер Синнер получит уведомление из суда, я лично доставлю ему их,- протянула она с легким, почти неприличным придыханием, делая акцент на его фамилии.       Я почувствовала, как раздражение вспыхнуло где-то в груди.       - Думаю, его не затруднит забрать документы лично, - я ответила натянуто вежливо и, не давая ей шанса сказать последнее слово, вышла из кабинета.       Я быстро направилась в исследовательский корпус, поднялась на второй этаж и обнаружила, что дверь в мой кабинет была открыта. В нос ударил знакомый, тёплый и настойчивый шлейф: свежемолотый кофе, бергамот, тлеющий имбирь, сухой ветивер и терпкий базилик. Никто, кроме него, не носил такой аромат.       Я закатила глаза и вошла.       В кресле напротив моего рабочего стола, вальяжно закинув ногу на ногу и лениво обхватив кружку с кофе, сидел Давид, подсвечиваемый солнечными лучами. Привычная картина взывала приятное ощущение спокойствия и дома. Не сдержавшись, я улыбнулась ему и сделала несколько шагов в его сторону.       Внешность Давида всегда бросалась в глаза- слишком эффектная и слишком живая. Он был создан, чтобы люди провожали его взглядом. Высокий, атлетического телосложения с аристократическими чертами лица: высокий лоб, выраженные скулы, прямой нос, волевой подбородок и светло-серые глаза. Если взгляд Малек пугал своей серой пустотой, то Давид гипнотизировал полнотой жизни. Одет он был всегда безупречно монотонно: черная рубашка, черный пиджак, подчеркивающий рельеф мышц, брюки в тон, лаконичные монки и лишь серебренная серьга на носу была каплей вызова, словно напоминая о том, что в этом образцовом облике прячется приручённый хищник. Он был сексуален, но не вульгарно, не демонстративно, а почти неуловимо: в том, как он смотрел, как двигался, как входил в комнату. На мизинце правой руки у него было тонкое серебряное кольцо - он всегда вертел его, когда задумывался, словно машинально. Это казалось почти нежным жестом, совсем не в его манере. Иногда, когда он замолкал, на лице появлялась странная отстранённость, будто он внезапно вспоминал что-то важное и тяжелое. Это длилось всего миг, но оставляло после себя неприятное послевкусие.       Он был сокурсником Синнера, но между ними всегда была колоссальная пропасть. Пока Малек блистал в софитах академической славы, проводя ночи в библиотеке и ни у кого не было сомнений, что его ждет блестящее будущее, Давид отдавал предпочтение шумным вечеринкам, неону баров и запотевшим бокалам. Когда Синнер держал в руке ручку, конспектируя очередную гипотезу, Давид с равным изяществом держал бокал виски и бедро очередной симпатичной подруги. Многие преподаватели советовали ему забрать документы и попробовать себя в чем-то другом, и лишь профессор Лангуст разглядел в этом парне зерно нераскрывшегося потенциала и помог ему прорасти.       Нельзя сказать, что между Малеком и Давидом была открытая вражда. Скорее это был аккуратно закамуфлированный холод, который исходил со стороны Давида всякий раз, когда речь заходила о Синнере. Вторым дыханием для него стал момент, когда Малек уехал и все проекты были делегированы в его руки. Мы с Давидом начали работать сразу после этого. Но работа, атмосфера, динамика, разговоры- все ощущалось с ним иначе, как партнёрство. Он быстро и легко смог выстроить со мной доверительно-дружеские отношения, хотя, конечно, не обошлось и без многочисленных, но вполне безобидных попыток пополнить список своих любовных достижений и моим именем.             Увидев меня, Давид слегка приподнялся. На его лице появилась нежная улыбка, но что-то внутри подсказывало: за ней кроется нечто большее, но что я еще не успела уловить.       - Доброе утро, ягненок? - протянул он с ленивой улыбкой, слегка наклонив голову набок.- Или уже можно называть тебя преступницей, из-за которой у всего факультета, включая верхушку, трясутся поджилки? - Он небрежно кинул на стол свежую газету с очередным сенсационным заголовком об обвинениях, выдвинутых в мою сторону.             Дойдя до стола, я кинула сумку на подставку и пробежалась по тексту статьи.       - Давид, если ты заявился с утра пораньше только для того, чтобы поиронизировать на тему моей репутации, то в следующий раз оставь сарказм за дверью. Он слишком дешевый, чтобы быть забавным, - устало бросила я.              - Одри...-он драматично положил руку на сердце, будто я только что вонзила туда нож.- Это было больно...- добавил шепотом.- Почти как в тот раз, когда ты отказалась поехать со мной на «Научный нокаут» в Вермонте, сославшись на профессиональную этику.- Его тон стал игривым, почти насмешливым.- Все еще не понимаю, что именно было не этично-красивый пейзаж из окна моего номера или джакузи с шампанским?       Я снова закатила глаза и на уголках губ дрогнула улыбка.       - Ты не исправим, ягненок,- последнее слово я нарочито выделила.       - Неверно сказано, мисс Кросс. Я просто не хочу быть вылеченным,- подмигнул он, делая глоток из кружки и глазами указывая на остывающий кофе, предназначенный для меня.- Хотя признаюсь, сегодня я пришел не для того, чтобы соблазнять тебя между снимками МРТ.              - Если ты пришел, чтобы предупредить меня о реактивах, то опоздал- я уже в курсе,- с иронией сказала я, усаживаясь в кресло и протягивая руки к кружке.- Или ты пришел сообщить, что меня все-таки решили вышвырнуть из университета? - Я хмыкнула, осознавая, что под смешком прячется тревога.              - Во-первых, - он поднял палец, - ты прекрасно знаешь, что даже если и вылетишь из этого гадюшника, то приземлишься красиво. Во-вторых…- Он замолчал на несколько секунд, отложил кружку и начал крутить кольцо на пальце.- Я слышал, что Малек возвращается и он будет курировать твое дело.       Его взгляд метнулся в сторону окна, но почти сразу вернулся ко мне.       - И честно говоря, это меня…немного разочаровывает. Точнее то, что ты согласилась работать с ним.              Я напряглась, выпрямила плечи и серьезно произнесла:              - Во-первых, это не совсем мое решение, а во-вторых…       - Все в твоей жизни- это твое решение, Одри, - спокойно перебил он, сузив глаза.- Ты просто выбрала не сопротивляться. Или у тебя проблемы с переносимостью фрустрации?        Я встала из-за стола, подошла к шкафу, накинула халат на плечи и, не оборачиваясь, бросила:               - Иногда легче не бороться с бурей, а поддаться ей…позволить вынести тебя на другой берег.       - Нет, Одри, - за спиной раздались мягкие шаги.- Философия покорной жертвы тебе не подходит.- Я ощутила тепло его тела, а затем он аккуратно, почти нежно, развернул меня лицом к себе. Для «профессиональной этики» между нами было слишком короткое расстояние. Но в этой близости не было угрозы, а лишь намерение, которое едва заметно.- Ты другая. Сильная. Грозная. Остроумная.- Он слегка коснулся пальцами моего подбородка и сразу же отдернул руку, зацепившись за мой взгляд.- Это не та Одри. Не тот взгляд. И не та улыбка,- его голос перешел почти на шёпот,- Где та ухмылка, от которой у бедняг на первом курсе начинались панические атаки?             Я сделала шаг назад, чувствуя, как он пытается проникнуть в мою голову. Давид тут же считал язык моего тела и отступил, но его взгляд оставался цепким.         - Какой ответ ты хочешь услышать? – тихо спросила я.       В кабинете повисла короткая пауза, словно он подбирал слова.       - Я просто не хочу, чтобы ты снова стала тенью Малека,- сказал он сдержано. Его слова ударили в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких.       - Достаточно. Мне и так хватает гребаной психотерапии с Рут,- отмахнулась я и вернулась к столу. Напряжение осело где-то под ключицами, и отчет медицинских сестёр о прошедшей ночи спасательно лежал на столе, не требуя диалога, а только внимания. Я села, выпрямила спину и начала читать, надеясь, что Давид поймет все без слов и покинет кабинет.       - Хорошо, - почти весело отозвался он. – Но, между прочем, она уже проведена, и ты ее не оплатила. Так что… с тебя сегодня ужин.       Я закатила глаза.       - Нет. Расплачусь в другой раз. Сейчас мне нужно проанализировать документацию, пока Малек официально не вступил в дело.       - Ты уже написала прошение? - его брови приподнялись в искреннем удивление, - Вот почему ты не в духе…Бабушка Изра умеет испортить настроение.       Вдруг, из неоткуда, комнату накрыла темная вуаль. Все вокруг приобрело серо-синий оттенок. В окно резко ударил порыв ветра, и по коже пробежался холодок, словно сама смерть бесцеремонно залезла под оболочку. Сердце сжалось и бешено забилось. Сознание сузилось до одной белой точки передо мной. Резкая головная боль, словно в затылок воткнули раскалённую иглу, выбила какие-либо мысли. Дыхание гулко отскакивало от стен помещения, становясь прерывистым, ломким. И в этот момент, я увидела ее. Окровавленная миссис Скотт сидела на том самом месте, где недавно сидел Давид. Ее мертвые глаза, облепленными мухами, практически не было видно, а на губах играла все та же оскаленная улыбка.       Слова сами сорвались с губ:        - Миссис Скотт…       - Что-миссис Скотт, Одри?- голос Давида звучал приглушенно, почти зловещи, словно он знал что я вижу и к кому обращаюсь.       Я моргнула. В глаза ударил яркий дневной свет. Комната вернулась в прежний облик- светлая, теплая, живая, наполненная запахом бумаги и кофе.       - Ничего, - прошептала я. Голос звучал глухо, безжизненно, но уже в следующую секунду, я выпрямилась, собирая лицо и интонацию.- Сходила. Теперь там нет никакой «бабушки», новая рыжеволосая бестия ее съела.– Я, не отрываясь, читала отчет.- Нынче волки, видишь ли...Весьма сексуальны,- лениво протянула я, переводя взгляд на Давида.       Он смотрел на меня чуть дольше обычного. В глазах мелькнуло замешательство, но уже в следующую секунду он вернул себе привычное выражение.       - Не слышал о новой секретарше,- с интересом заметил он.- Напоминаю, что сегодня не обходной день.       - Вот именно. И все же…Не понимаю…Почему наблюдательная палата снова не спала всю ночь? И Кейтели опять бредит…- размышляла я вслух, забыв о Давиде. Пальцы нервно забарабанили по деревянной поверхности дубового стола, отзываясь тревожным эхом внутри.       - Залог надежного и успешного терапевтического альянса - это когда кто-то из пары здоров, - лениво бросил Давид, продолжая стоять у шкафа.       Я фыркнула и, не поднимая глаза, парировала:       - Намекни еще на то, что я проецирую. Это будет особенно приятно на фоне утреннего кофе.       Он усмехнулся, слегка наклонившись:       - Что ты понимаешь под проекцией? Ты не проецируешь. Ты зациклена. Разница есть. Хотя… в обоих случаях, это признаки усталости или выгорания. Ну или классического "я сама со всем разберусь".       - Ты теперь за Рут подрабатываешь? - сухо бросила я.       - Нет. Я просто все чаще убеждаюсь в том, что тебе не помешает пройти контрпереносно-осознающую терапию. Ты сама себе хуже любого пациента в этой клинике.- Он кивнул в сторону монитора.- И кофе остыл.        - Все. С тебя хватит, - отрезала я, но в уголке губ промелькнула улыбка.       Он спокойно развернулся и уже почти скрылся за дверью, бросив:       - К слову, я бы лучше подрабатывал за тебя. Ужин, помнишь?       - Никакого ужина.       - Хорошо, хорошо, - отозвался он из коридора.- Обед в компании наших старых друзей?        - В столовой, - уступила я, понимая, что так просто он не оставит меня в покое.       В дверном проеме показалась кучерявая голова:       - Зайду за тобой, - подмигивая, весело ответил он.         - Сама галантность, - лениво отозвалась я, но в голосе проскользнула почти неуловимая мягкость.       - Еще остались рыцари в этом прогнившем мире, Одри. Даже если их доспехи теперь состоят из иронии, кофе и ночных смен.       Я не ответила, посчитав, что диалог окончен, но он, задержавшись еще на секунду, сказал почти шепотом:        - Серьезно. Если вдруг тебе понадобиться помощь, поддержка, компания за бокалом вина…Просто скажи. Ну или крикни. Я в конце коридора, как всегда.              Я отмахнулась, и, не глядя, буркнула:       - Иди, пожалуйста, работать. Мне уже плохо от тебя.       - Уже бегу, но помни- я всегда рядом,- повторил он, и на этот раз без шутки.       Он окончательно скрылся в глубине коридора, и почти сразу раздался мягкий стук каблуков, сопровождаемый скрипом тележки. Через несколько секунду дверь в кабинет бесцеремонно открылась и на пороге появился тот самый рыжеволосый волк. Ее взгляд лениво скользнул по кабинету, не оставляя без внимания ни одной детали, и лишь после остановился на мне. Все ее движения были намеренно медленными и плавными, как у кошки, демонстрирующей свою грацию.       - Мисс Кросс,- протянула она с тем же придыханием, будто обращалась не ко мне, а все еще к фантомному Малеку.- Запрошенные документы и аудиозаписи. Лично отобрала.       - Конечно, - безразлично ответила я, взяв увесистую коробку с бумагами и, не глядя на нее, кивнула, не утруждая себя вежливостью.       На ее лице отразилась самодовольная улыбка. Не говоря ни слова, она вышла из кабинета.        И где только тебя нашли?       Все еще недоумевая от визита новой секретарши, я кинула коробку на стол и замерла посреди кабинета. Долгожданная тишина разлилась по комнате, подарив покой. В голове постепенно начал выстраиваться четкий план. Прежде всего необходимо систематизировать все данные о пациенте и выделить три группы: первая- преморбидные сведения, вторая- первый эпизод и схемы лечения других врачей, третья- проведенный лично мной первичный осмотр, дневники наблюдений, схема терапии.       Где-то глубоко внутри еще неуверенно, но с теплым треском, начался разгораться огонь азарта. Впервые за долгое время, я наконец-то почувствовала не только интерес, но и хлипкую уверенность. Обведя взглядом кабинет, я остановилась возле книжного шкафа, располагавшегося напротив рабочего стола. У его основания были установлены маленькие резиновые колесики. Легким движением я сдвинула шкаф немного в сторону и передо мной возникла доска для письма мелом- старая, шероховатая, покрытая следами давних размышлений. Это было наследство от предыдущего хозяина кабинета.        - Кажется, мисс Кросс, нас ждет много работы? - пробормотала я вслух, чувствуя, как лёгкий тремор в пальцах усилился. Напряжение сползало с плеч, оставляя после себя почти физическую усталость. И я погрузилась в работу, потеряв счёт времени. Бесконечные записи, осмотры и заметки других врачей, постепенно сменялись моими собственными. Свой почерк вызывал легкую тревогу, будто намекая на приближающийся провал, который я еще не осознала. А лежавший справа блокнот, покрылся записями хронологии симптомов, краткими выжимками, фрагментами портрета пациента после каждой встречи. Наиболее важные наблюдения попадали на доску.       Очнулась я только тогда, когда часы на стене показали половину третьего, а тремор же не позволял удерживать ручку между пальцев.        Потянувшись, я оставила бумаги и направилась к креслу для посетителей. Развернув его к доске, опустилась и уставилась на написанные строки.               «Кумир»- подчеркивая, что мой пациент воспитывался по принципу воспитания «кумир в семье», где выполняли все его требования до мельчайших капризов;       «Дисфория»-указывающее, что во время экзацербации у пациента наблюдалось подавленное настроение с раздражительность, гневом и чувством недовольства;        «Зипрасидон»-атипичный антипсихотик, который не оказывает значительного седативного действия, но почему-то именно он впервые дал стабильный ответ.        В голове крутилась, как назойливая муха в знойный жаркий день, мысль: «Где я ошиблась?». Я закусила губу, вспоминая нашу первую встречу.         - Хорошо. Я отвечу на ваши вопросы, -сказал он тогда. Голос был натянут, в нём плескалось раздражение, но и подчёркнутая вежливость - как у человека, который не верит в твою искренность, но готов наблюдать.         Мысль мгновенно сорвалась - в кабинет постучали.       - Обед, профессорша. Хватит кормить себя бумажной реальностью, - раздался знакомый, насмешливо-добрый голос Давида за дверью.        Чувство раздражения и разочарования накрыло меня с головой. Пришлось сжать зубы, чтобы не сказать Давиду пару «добрых» слов. Я просто встала и вышла. Мы шли молча, как два человека, уставших от слов. Тишину нарушали только лёгкие щелчки его пальцев по экрану телефона и вежливые приветствия коллег, на которые он отвечал, чуть склонив голову.       Когда мы свернули к лестнице, я поняла: мне жизненно необходимо забрать препараты у Лангуста. Еще одна ночь с бьющимся в страхе сердцем, нестерпимой головной болью и дрожащими руками- я не выдержу. Я нарушила молчание:       - Мне срочно нужно к Лангусту. У меня закончились препараты.       - Его сегодня нет. Но тебе повезло, что у тебя есть я, - Давид засунул руку в карман и достал оттуда пузырёк. - Специальная доставка.       Я остановилась в легком замешательстве.        - Но откуда ты…Откуда они у тебя?       Он пару секунд что-то листал в телефоне и показал мне экран. На размытом фоне выделялось короткое сообщение Лангуста:        «Забери препараты для Одри».       - И как давно ты мой дилер? - остановилась я, уставившись на него.       - Не так давно. Он делегировал это на меня без обсуждения, - пожал он плечами, будто это была абсолютно рутинная просьба.       - Спасибо, - пробормотала я, принимая пузырёк, но что-то в этом было… странное. Не тревожное, но оставляющее осадок. Я открыла крышку. Внутри лежали таблетки - точно таких же, как мои.       Мы прошли ещё несколько шагов, и Давид вдруг сменил тему:       - У меня новый случай. Девочка с диссоциативной амнезией. Девять лет. Не может вспомнить вечер, когда мать уехала в командировку. Отец безэмоциональный и резкий. Подозреваю, что это сексуальное насилие. Хочу, чтобы ты её посмотрела.       Я хмыкнула, потирая шею, где пульсировала ноющая боль:       - Давай завтра. Мне сегодня ещё разбираться с Кейтелин. Одна она способна довести и без насилия.       От одной только мысли о Кейтелин кольнуло в висках. Я снова открыла пузырёк, высыпала таблетку на ладонь и, не запивая, проглотила ее.       - Всё-таки… — Давид вздохнул, но без сожаления, — наша работа полна эстетики.       Я горько усмехнулась.       Мы вошли в столовую. За длинным столом в конце помещения уже сидели несколько человек: каждая фигура на своем привычном месте, с характерными выражениями лица. Чуть старше Давида, высокий, с фарфоровой кожей, выверенными чертами лица и, собранными в пучок, платиновыми волосами, сидел Микаэль-заведующий отдела биологической терапии психических расстройств. На его лице всегда было отстраненное выражением, словно он просто присутствовал. Рядом с ним- его брат, младший научный сотрудник того же отделения, Рафаил. На первый взгляд, полная противоположность: мягкие черты лица, карие глаза, небрежно уложенные волосы. В нем была перманентная меланхолия, которую можно было спутать с задумчивой простотой. Рафаил всегда был тише всех нас, но не менее важным. Можно сказать, что его статус младшего научного сотрудника, был его прихотью, чтобы не тягаться со своим братом, уступая ему первенство. Справа от него расположилась Фелонелия. Она была сокурсницей Малека и Давида и очень быстро заняла должность старшего лаборанта в лаборатории Микаэля. Миндалевидные глаза, выразительные скулы, черные в четком каре волосы, подчеркивающие ее хищную грацию. Напротив них сидел Кассаэль. Темнокожий с холодным отливом, короткими вьющимися волосами и очень резкими чертами лица: высокие скулы, мощная челюсть, пронизывающий до костей взгляд. Он возглавлял отдел геномики человека и когда-то был близким другом Малека, что придавало редким разговорам Давида с Кассаэлем, особый оттенок. Давид подшучивал над ним с той долей яда, которую обычно приберегают для тех, кто мог бы стать опасен, но предпочёл остаться в тени.       С ребятами я познакомилась благодаря Давиду, он был тем самым связующим звеном, на котором держалось общение этой, если я могу себе позволить так назвать, компании. Поначалу Фелонелия еще как-то пыталась выстроить со мной близкие отношения, но все ее попытки разбились об холодную скалу моей внутренней замкнутости.        - Одри! Давид! - сдержано воскликнула Фелонелия, откидываясь на спинку стула, подчеркивая свой силуэт. - Мы как раз обсуждали завтрашний ужин в баре? С тебя, Одри, - эстетика, с Давида - атмосфера.        - А с меня - сарказм и спасение от темы про «мужскую хрупкость», - сухо добавил Микаэль, не отрываясь от телефона.       - Я, между прочим, цитировала последнюю метааналитику, - легкий вздох вырвался с губ Фелонелии, и она бросила на Давида короткий, но точный взгляд. — Всё-таки наука проникла повсюду. Даже в то, что принято считать… импульсивным. Давид, у тебя ведь была статья про дофамин как регулятор мотивации и поведенческого выбора?       Она едва заметно улыбнулась, почти шутя, но в глазах читался выверенный расчёт.              - Верно, Фел, - отозвался он, усмехнувшись, после чего откинулся назад, отодвинул руки от стола, создавая между собой и Фелонелией едва заметную дистанцию.       Наблюдая за этим, я вполголоса перекидывалась с Микаэлем:       - Как у тебя дела? С исследованиями, студентами? - спросила я, глядя в бок, словно в этом вопросе не было попытки отвлечься.       - Один на грани увольнения, другой на грани паники. Плюс рецензия на доклад не проходит третий раунд, а мать требует внуков. Всё, как ты любишь.              - Семейная гармония, - кивнула я, улыбнувшись.       Кассаэль, аккуратно выждав паузу, почти в деловом тоне, спросил:       - А как у тебя дела? Разговаривал с Малеком. Он говорит, что ситуация, обнадеживающая…       Его перебил Микаэль:       - Неудивительно, Синнер отличный специалист…              Я чуть склонилась вперед, взгляд упал на вилку, лежащую на салфетке. Разговор коллег ушел куда-то на задний план, став глухим, неразличимым шумом. Мысли медленно рассыпались. На краткий миг, буквально на долю секунды, возникла абсолютно отчётливая мысль: если я умру, как они отреагируют на это? Мысль была настолько очерченной, что вызвала легкий холодок по спине и непреодолимое желание запереться в кабинете. Страх собственных мыслей рывком вернул меня в реальность. Я подняла глаза. В холле, за стеклянной перегородкой, шли двое. Та самая рыжеволосая женщина. И рядом- Малек. Его лицо было отстранённым, но мягким. Он что-то говорил, смотря в сторону, лениво жестикулируя. Женщина наклонилась ближе и излишне уверенно коснулась его руки. Он, почти незаметно, отстранился, даря ей полуулыбку. В груди что-то неприятно сжалось. Затем, будто ощутив на себе взгляд, он поднял глаза и безошибочно встретился с моими.       Между нами, мгновенно что-то щелкнуло, как будто удар током. Сердце пропустило удар, и вместе с ним грудная клетка глухо осела под тяжестью ожидания. Его взгляд лениво скользнул по мне, потом по окружающим. А после-кивок. Формальный, словно я была для него малознакомым человеком и воспитание не позволяло оставить меня без внимания. Что-то внутри оборвалось и выбило землю из-под ног. По венам разлились, как яд, разъедающие жалость и разочарование. Они поднялись в голову, отравляя разум, открывая засовы. Это позволило злости выбраться из клетки. Мне захотелось встать, подойти и вырвать эту женщину из его поля зрения. Ворваться в их притворный мирный диалог. Стереть с его лица это пустое выражение.             Я встала, стул отъехал с неприятным скрежетом.             Ну уж нет, мы так низко больше не падаем.               - Спасибо за обед. Мне нужно закончить с работой, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойней.                          Давид внимательно посмотрел на меня, а потом обернулся, ища причину такой резкой перемены во мне. Но внимание Малека уже было полностью приковано к разговору с секретаршей. Он что-то говорил ей, она смеялась, и они свернули в сторону начальника отдела снабжения реагентами.             Давид снова посмотрел на меня. В его лице больше не было той привычной легкости. Едва заметно сжатая челюсть, жесткая сладка в уголках губ. Он тщательно пытался скрыть раздражение под спокойствием. Я улыбнулась ему, почти механически, и, не дожидаясь его немого ответа, уверенным шагом пошла сквозь столы, не оборачивалась.