Часть 7

– Ведьма – это человек, который в состоянии экологично контролировать и утилизировать свои эмоции. Направляет их в какое-то конструктивное русло! – выкрикнула Яся, тренируя Владимиру, пока та взбудоражено меняла позиции. – Ведьма – это не человек с поведением ребёнка! Если мы вспомним, то основа любой магии – это дисциплина своего ума! Контроль эмоций. Контроль своего разума! Проработка блоков, страхов, обид. Запомни, Владимира, что самые сильные заговоры – это заговоры, написанные с пониманием механики: каждое слово – по делу. Человек, что в порыве сильных эмоций, – это человек уязвимый, находящийся в слабом положении, никак не сил! Это человек, которым легко можно манипулировать. Сама ведьма творит реальность, потому что она хозяйка в своей голове, а не истеричка. И слова-то по делу. Владимира рухнула на снег. Она устала, пот скатывался по лицу, будто водой. Яся была с ней мягкой. Она слушала слова Владимиры, как любимую песню, и прислушивалась к хотелкам той. Наступили дни особые. – Говорят, хозяева этих земель были когда-то людьми? – спросила Владимира, оглядывая обители мест, где старые деревья скрипуче толкались. – Были. Но больше – нет! – Яся улыбнулась и, поворачиваясь к деревьям, принялась читать заговор, поднимая руки. Те сдвинулись с места, начиная ходить. Владимира дёрнулась, она испугалась. Мерзкие создания, полностью поглощённые сухостью и старостью, заворчали. – Улыбайся, чащи, чаще – и она улыбнётся тебе в ответ! – отозвалась Яся. Владимира сидела на снегу, крутя головой, а после встала, когда те деревья что-то невнятно говорили и приближались к ним. Они скрипели, они низко подавали звуки, и их ветви тянулись к лицам. – Ай! – Владимира отошла. – Яся, прекрати! Они жуткие! Яся рассмеялась и тогда приказала деревьям остановиться. Они замерли, оглядываясь. – Они что, люди? – Были! Я же ответила! – спокойно пояснила Яся. Орлова покачала головой. В Колдовстворце она того не видела. – Им больно? – Нет… уже нет. Владимира хотела подойти к ним и поначалу боялась, но не стала себя за это судить. Подошла – протянула руку и… коснулась. Чувство шершавое, как забитое дерево. Несломленный разум. – Как это… красиво? – сама от себя не ожидала такого исхода Владимира, но сердце застонало. Природа с магией – удивительные вещи. Яся, улыбаясь, крутилась рядом. Ведьма наконец-то добилась своего и могла выдохнуть – Владимира шла ей на встречу. В избе сидела Мирослава – она опиралась рукой на стол и рассматривала паука в углу. Он был неплохих размеров – где-то сантиметром девять. Девушка заметила, что Глеб за ней ухаживал – старался завладеть её вниманием. Он старался не отходить от неё, даже если она грубо его отшивала. – Наша краса снова грустит? Может, нужна ей хорошая компания? – зайдя и отряхивая снег с плеч, он улыбнулся. Мирослава даже не посмотрела на него. – Отвали! – грубо ответила она и перевела внимание на свои пальцы. Глеб усмехнулся. Парень подошёл, положил руки по обе стороны её стула и притянул её в таком положении к себе. Мира вскрикнула, хватаясь руками за край стола. – Ты дурак, что ли? – она поднялась на ноги, ударяя его по плечу. – Пошёл вон! Глеб не мог не налюбоваться изменённым состоянием Миры. Ну до чего же разница между «до» и «после»! – Любушка, ты что такая злая? – Я сказала, отвали! – Мира не понимала, что она другая. Подсознание блокировало, а сердце было едино, что подсказывало о неправильности исхода. – Ты какого чёрта меня преследуешь, а? Придурок неразумный! – она от злости взяла вазу со стола и разбила ему её прямо об голову. Семена укропа из вазы вылетели на пол, рассыпаясь. Глеб от шока неуравновешенно отшатнулся, хватаясь рукой за разбитый участок лица. И так шрамы есть! – Ты что, дурная? – воскликнул он. Двери распахнулись, и Владимира, радостная занятиями вместе с Ясей, вошла в избу. Улыбка Орловой сменилась недопониманием. – Что это? – спросила она у Глеба и Миры, подбегая к ним второпях. – Этот дурак лезет ко мне! Если он ещё раз посмеет свои грязные руки ко мне протянуть, я его зарежу ночью! – выкрикнула Мира и, выхватив из вешалки тёплые вещи, даже не успев одеться, выбежала прочь из избы. – Я тебе сколько говорила, чтобы ты к ней не цеплялся? – ругалась Владимира. Яся приподняла брови. Они ничего не ответили, но ей было смешно. Владимира в учебных целях добавила Глебу подзатыльник ладошкой. – Да хватит! – крикнул он, морщась от боли. – Где Грепу носит? Где её заживляющие травы? – Грепа с Иданом снег собирают, а ты можешь взять лекарства на печке или на стеллаже, – посоветовала Яся. – И впредь думай головой о поступках. – У него она разбита, чем он думать будет? – отозвалась Владимира. – Зато ты у нас умница! – закатывая глаза, он отмахнулся от двух ведьм. – Всё княжество против себя настроила! Прям ум из головы так и лезет! – Глеб! – строго выкрикнула Яся. – За языком тоже следи. Владимира гордо подняла голову, когда за неё вступились, и взгляд надменным изобразила. Глеб не стал как-то показывать характер, его желание было залечить раны, а они будут, возможно, лечиться неделю или две – пока покраснение сойдёт, пока рана затянется, пока след исчезнет. Вот чёрт! Мирослава бежала по снегу, обутая и не спотыкаясь. Она злилась и саму себя не узнавала, поэтому от ярости ударила огненной магией прямо по снегу, и секундная, но высокая вспышка поднялась вверх – примерно до её роста, но скоро осела и исчезла. Она сжала руки в кулаки и закричала во всё горло, чтобы спустить пар и кипиш. По телу прошёлся жар. Сомкнув губы, девушка настроилась на дыхание и биение сердца, а слышать, как оно сучит, ей было неприятно и немного больно. Разум. Разум. Разум. Разум. Разум. И мозг, если рассматривать философски, это не совсем одно и то же… – Мирослава? – мягкий голос, как перевод через майдан, протянул первые ноты помощи. Скарникова даже изначально не узнала, а потом остолбенела… Сентябрь… сколько же времени! – Ты? – спонтанно хмурила брови она и отошла на шаг. – Я тебя не ждала. – Я? Мне это и не надобно, девица… – месяц качнулся, взял её за руку, но Мира не далась. Она молча на него смотрела и убрала свою руку. – Это не ты… это не ты, Мира. Что-то заворошилось в ней, но магия была сильней и не давала нормально реагировать. – Я предлагаю тебе помощь… я хочу тебя вытащить из этого болота. Скарникова тихо засмеялась и отрицательно дала понять, что нет, она не хочет. – Мне не нужна помощь! Я прекрасно себя чувствую. – А про Ярополка ты подумала? – неожиданно спросил он. – А тот тебя ожидает. Страдает и жить не может, а ты так значит? Да? – Не надо меня на совесть выводить! – она подошла ближе и ткнула пальцем себе в грудь. Но Ярополк… может, любовь действительно сильная вещь? Сильнее магии? Разбивая замки из стеклянных границ, она опустила голову. Они все прошли так много… так много! – А что для тебя свобода: то, где ты сейчас, или другая сторона? – мягко спросил Сентябрь. Он не надавливал на неё – нет, он старался помочь, ведь понимал, что с ней. И он не злился. – У нас будет долгая дорога домой. Идём со мной, милая. Идём, – он протянул руку, но не коснулся, а ждал, пока она протянет свою в ответ. Мира выжидала, глаза её почти потухли. Звук от губ задрожал, а по нему пристально плыли облака. Под справедливым небосводом она наконец выбрала для себя путь. Она не хотела быть тут, не хотела выжидать покоя, не хотела видеть этого Глеба, что так её раздражал, поэтому ответила на предложение Сентября. – Я согласна, – это всё, что нужно было услышать месяцу. Они исчезли в миг прочь из этого логова, только девушка соприкоснулась с ним пальцами. Чёрная полоса когда-то обязательно станет белой. У каждого…

***

Благородство (высоконравственность) — прежде всего внутренняя категория, связанная с высокими моральными качествами. Оно проявляется в: чести и достоинстве — поступках, основанных на правде; милосердии и великодушии — способности прощать, помогать слабым и не мстить; скромности — нежелании возвышаться за счёт других; ответственности — за свои слова и поступки; внутренней свободе — не поддаваться злобе, зависти, предрассудкам грозного мира. А теперь что такое знать? Знать — это не только имя, вписанное в родословные свитки. Не только печать с гербом, оставленная на сургуче, и не только каменный терем, построенный на высоком берегу. Это существующий род, что вырос не на привилегиях, а на служении — земле, чести, слову, князю, людям. Это — когда каждое утро начинается с молчаливого долга: быть достойным тех, чьи имена не стерлись временем с родословного древа и герба. Истинная знать является порывом спасённого благородства, не показного, не театрального, а — почти забытого, как запах старого воска, утончённо застывшего на свече. Истинная знать воплощает в себе способность сдержать слово, когда легче было бы просто отступить. Это умение видеть человека — даже в том, кто ниже по положению, но выше — по правде. Происхождение даёт лишь стержень. Но настоящий вес рода — в том, как наследник держит этот стержень. Он может быть потомком героев — но станет ли сам человеком? Вот в чём вопрос… И лишь ветры шепчут: ты наследник света. Ростислав потирал равнодушно виски, не потому что голова разболелась, а по причине усталости и желания раствориться в расслабленности. Князь читал текст на пергаменте на древнеславянском, и с некими точностями ему помогал верный «секретарь» и друг отца Ратибор Солвецкий. Мужчина стоял, чуть нагнувшись к столу, и придерживался рукой за спинку стула князя, пока Ростислав сидел. В комнате находились ещё Святослав Милославский и Огнедар. Ярополк рисовал просьбу Белимира у него в покоях. – Сколько работы… как только отец спать успевал? – вдохнув, спросил Ростислав, но осанку держал всё равно. – Даромил был трудоголиком, Ростислав. Чего-чего, а вот труда у него было не отнять, – дал пояснения Ратибор. – Он был жесток к себе. И не только к себе… учитывая жизнь Ростислава. Святослав стоял, прижимаясь к стене у подоконника, боком облокотившись на неё. В политические дела юноша как-то не лез, да и Ростислава при всех же он доставать не будет! Скучно так-то… Огнедар качался на стуле раз за разом, но не так, чтобы падать, а просто расслабленно и еле заметно. – А вот тут смотри, другая буковка, – указал на невнимательность князя Ратибор таким мягким и успокаивающим голосом. – Будь более внимателен. Я тоже не вечный. Огнедар строго глянул на отца, когда тот намекнул на свою кончину. Хотя они все рано или поздно когда-то уйдут, но парню не нравилось это слышать. – Отьць! – отозвался Огнедар, обращаясь к Ратибору. – Сейчас эти шутки неуместны… Ростиславу ещё очень много лет понадобится твоя помощь. Ратибор улыбнулся. Приятно, что сын прирубал его какие-то малейшие намёки на смерть, но будем честны – никто не вечен. Не ставя углублять эту тему, Ратибор вернулся к помощи для Вяземского. Как-то, сидя вместе, у них зашёл диалог на тему потусторонних. Одна из самых больных тем и самых весомых. Ростислав уже готов был умереть, чтобы не решать и не слышать про это. – Потусторонние странные люди, – спокойно комментировал Ратибор. – По моим наблюдениям, любят они всё усложнять, ведут себя незрело и не взросло. Благо, колдуны переходят с той стороны на эту! Кто знает? Может, это лучшая для них возможность раскрыть талант? Святослав улыбнулся, будто тема про потусторонних для него шибко весёлая, проносясь годами. – Эти люди не знают слова «культура» – не все, конечно, но… они бы наверняка попытались бы всех нас уничтожить, стоило бы до их газет дойти новостям о существовании чего-то подобного вроде Соленска. Спасибо, что наша природа чистая, ведь их нога на неё не ступала! Ростислав выслушал точку зрения Святослава и, как бы ни странно, не мог с ним не согласиться. Он был в потустороннем городе, и всё так… так пыльно, так грязно и так быстро – нет покоя, нет знакомых лиц, свежего воздуха, нет пространства, всё слишком душно. В этих бездушных местах нет связи с природой. – Не могу тебе перечить, – ответил Ратибор Святославу. – А что касается потусторонней знати? – мягко спросил Ростислав. Ему на глупость даже иногда перепадали мысли: а может, с ними можно наладить связь? Но, читая больше про потусторонних царей, императоров, вождей, приходил к выводу, что будет проще открыть связь с египетскими богами, нежели с людьми, что за рекой. – Какая там знать? – усмехнулся Святослав. – Ты про какую именно благородную знать говоришь? Ту, что расстреляли, или про ту, что сейчас? Только там высшее общество, собственно, как и низшее – никакое! – он довольно развёл руками в стороны и улыбнулся. – Святослав… везде есть исключения, и ты это знаешь. У нас тоже не все благодетели, или ты забыл, что ли? – А наша религия святостью и не прикрывается! – возмутился Милославский, отталкиваясь от стены и двигаясь к столу князя. – Я очень детально изучал все тонкости этого потустороннего лицемерия, и уж поверь, сколько грязи они вылили на язычников, я запомнил. Благородство… Но слишком часто за этим словом прятались те, кто давно забыл, что оно значит, – Святослав наклонился, опираясь на стол. – Давай посмотрим правде в глаза, князь, а правда в чём кроется? Посмотрите на дворянство Российской империи. Они называли себя благородными. Писали трактаты о чести, учили французский, пили вино из серебра… А тем временем — крепостные умирали от побоев, крестьянок насиловали, а «низшие» народы — презирались как дикари. Их благородство было шелковой маской на лице жестокости. Потому что настоящая честь не держит людей в цепях. И не делит людей на достойных и недостойных по рождению. Святослав отшатнулся. Огнедар даже качаться перестал, а просто следил за магом… Милославский продолжил свою речь. – Потом пришли другие. Вождей уже не называли «господами», но суть не изменилась. Суровые лица, шинели, лозунги. Они отказались от балов — но выдумали парады. От перчаток — но надели ордена. Они говорили, что борются с прошлым. Но стали такими же. Даже хуже. Потому что если дворянин хотя бы играл в благородство, то вождь — уже не играл. Он приказал. Он казнил. Он молчал. Он называл это «необходимостью». Он называл это «высшей целью». Он говорил о любви к народу — и поднимал бокал, пока этот народ гнил в лагере! А потусторонние настолько глупы, но поныне спорят, кто же лучше? Но если сравнить их любимую знать, то вопрос – а кто лучше? Эта их «знать» и «высшее общество» никого не спасали – а выглядели хорошо лишь на плакатах… Вожди снесли религию и иконы – зато нарисовали новые в виде себя! – он замолчал, молчали и все, а после торжественной паузы Святослав отозвался. – Я не верю в благородство по праву рождения. Я верю в благородство по праву выбора. Ростислав это и сам понимал, сотрясая пустоту. Он не хотел отставать от Святослава, и да, понять его мотивы можно. – Он говорит дело, – кивнул Ратибор. – Спасать кого-то поздно, но только не память и историю. – Историю они тоже переписали! – усмехнулся Святослав. – Какое же жалкое население. Они имеют огромные масштабы страны, но такие маленькие границы душ! – Я вижу, твоя нелюбовь к потусторонним всё сильнее и сильнее? – наконец-то подал голос Огнедар. – Я давно за такими твоими лозунгами наблюдаю. – А для тебя это была тайна? – изумился Святослав, поднимая брови. – Мне казалось, каждый знает это. – Знать-то знают, но на сколько далеко ты готов зайти – вопрос… Милославский закатил глаза. – Я не палач и не желаю убивать. Пусть живут себе, но я имею право на тотальную неприязнь. А вот на убийства – уже нет. Ростислав придерживал руки у своих губ, он слушал диалог этих людей и разделял их взгляды.

***

Где-то в лесах. Мирослава очнулась, открывая глаза навстречу сидящему свету. Голоса, что она слышала, были отчётливыми, хоть и не сразу поняла, кому они принадлежат. Но нет… она опять вернулась в то, из чего всё началось – месяца. – Месяцы не могут вмешиваться в дела смертных! – уточнил Декабрь. И Сентябрь это понимал, но отчасти он и не вмешивался – лишь предложил, а Мира сама пошла. – Она по своей воле последовала за мной. Это было не противоестественное желание. – Это не оправдание! Мира понемногу начала вставать, и вроде события делают её сильнее, но тоска накрывает до головы. Март, что был недалеко, подскочил. – Очнулась, сестрица? Декабрь и Сентябрь сразу повернулись. Смертная и вправду начала по чуть-чуть приходить в чувства и в тело. Мира ощущала, как болит голова, как тошнит, но ничего не помнила – лишь последнее, что было задело её память, это образ Владимиры у Колдовсторца, а что было дальше, она наотрез выкинула из головы, словно кто-то специально вытащил из её мыслей этот промежуток часов. И – да. Сентябрь срезал ей кусочки памяти, восстанавливая её энергетическую оболочку и прежнюю Миру. Скарникова про это не знала, и по планам месяца – не узнает. Для него это пустяки, а для неё – решение проблем, ведь теперь за то, что она помогала Орловой, князь её не казнит. – Смотри сам! – ответил Декабрь и ушёл куда-то в лес. Март и Сентябрь были единственными, что толкались возле смертной. Если бы не их сила… – Ты как? – улыбнулся юный Март и сел на корточки рядом. – Цела? Мирослава глупо смотрела на них и хлопала ресницами. Вроде… вроде да? Она хорошо же себя чувствовала, но голова словно под медью. Окуная конечности в снег, девушка прижала их потом ко рту. – Вроде. А что случилось? – спросила она. Два месяца переглянулись, улыбнулись и вновь вернули взгляды на девушку. – Да – ты была у Вла… Март не успел договорить, ведь другой бессмертный его толкнул. – Тебя нашли у обрыва несколько дней назад – мы тебя вылечили. Март недовольно надул губы и, как котёнок, но злой, покосился на старшего. Он хотел шикнуть и броситься на него, но сдержался. Мира ничего не понимала. У какого обрыва её нашли? Владимира? Она так с ней поступила? Неужели… да быть такого не может! – А что с Владимирой? – быстро спросила она, волнуясь. – С ней всё хорошо? Она где? – Она? Не знаем… – Ничего не понимаю… что творится-то? – девушка закрыла глаза, пытаясь вспомнить, что с ней было. Пока ничего на ум не приходило. Она попыталась встать – Сентябрь помог. – А как вы оказались со мной? Как нашли меня? – Это было не сложно, ведь ты оказалась в местах владений Октября. Ответ вроде бы отвечает на вопрос, и Мира не могла ему не верить – она доверяла этому бессмертному созданию. А ведь он спас ей жизнь, хоть и красивой, покрытой глазурью ложью. – Мне надо срочно в Колдовстворец. Мне нужно срочно к главному наставнику, к Николаю Васильевичу! Меня же ищут! – Да… но пока тебе надо поесть, – месяц усадил её на бревно. – Нам еда не к чему, но тебе нужны силы. Постараюсь что-то разыскать. И Сентябрь не обманул: уже через время Мира ела суп из деревянной миски. Наверное, для бессмертных она выглядела странно и необычно, но на то они и бессмертные. – Ты не волнуйся! – Март вскочил и запрыгнул на бревно. – Тут с тобой всё будет хорошо, здесь тебя никто не обидит, – он погладил её по плечу, как бы успокаивая, но вот от его слов, что-то Мире покой так и не пришёл. – Спасибо, – она улыбнулась месяцу и погладила его по голове. Люди стараются чувствовать правильно, но Март – тот случай, когда молодость и детство вечны. Подумать только… любое время года – и он всегда такой же, как и раньше. Утомительно или весело? На следующий день: Мира вернулась в Колдовстворец. Она и сама верила в свою невиновность, но знала бы девушка, что с её помощью натворили… ведь Сентябрь поистине её вытащил из ямы. Главная наставница её выслушала, но не поверила – чтобы как-то скоротать свои набросившиеся подозрения, Лучезара сделала вид, что доверяет ученице, а сама приказала Ириле, дабы тот и все другие наставники с неё глаз не спускали. За всё это время лишь один единственный Николай Васильевич не особо выполнял приказ – нет, он следовал наставлениям Лучезары, но не потому что подозревал её в чём-то, а потому что он был ответственным за её жизнь и ни в коем случае не смел упустить её снова. Снова… И опять всё по кругу – похищения, заговоры, недоверия и страхи. Как это утомило всех людей, даря тем бессонные ночи и груду стресса. – Мира? – спросил Николай, когда застал её сидящей одну возле стола в Обсидианом дворе. – Уже поздно. Ты почему не спишь? Свет свечи горел хорошо, лишь воск катился, но быстро застывал. Запах пергамента и старых книг кружил, как духи. Мирослава сидела одна. Она скучала за старыми днями и за Владимирой и не могла понять – неужели та её предала, раз оставила, по словам месяца, умирать где-то в лесу? А что если Владимира тут не при чём? Николай сел рядом. Глянув на наставника, Мирослава пожала плечами, но ответила честно. – Я переживаю за Владимиру. Знаю, что она натворила, но она не перестала быть моей подругой. – Даже после того, как оставила тебя умирать в лесу? – спокойно и не теряясь, спросил Гоголь. – … жизнь прожить без ошибок невозможно, – но я не уверена, была ли то Владимира или нет. Я не помню. И не буду утверждать, что это она. Николай расценил этот ответ за мудрость. Он кивнул, и он не осуждал, хотя должен был. Нет, не за мысли ученицы, а за её толерантное отношение к Орловой. – Иди спать, Мира. Уже поздно. Тебе надо выспаться и набраться сил – завтра для тебя не лёгкий день. Мирослава посидела ещё пару секунд, а потом, кивнувши, как будто в глубине души, всё так терзало. – Вы правы, Николай Васильевич. Мне надо выспаться. Грусть звала в небо за собой. Мирославе было трудно, но она старалась держать лицо, и если бы ещё год назад она бы заплакала, то вот сейчас старалась не поддаваться. После её ухода остался пониженный свежий запах. Николай Васильевич остался один со своими мыслями, один на один, словно встреча лучших друзей. Под шум стен родного края, через небольшой отрыв времени, к нему вышел Данишевский – он всё слышал. Шаг за шагом… По деревянному полу раздались скрипучие звуки. Николай выпрямил спину. – Я вижу, ты, Николай Васильевич, в сиделки заделался? – спокойно спросил Алексей и подошёл к нему. Гоголь разом встал, поворачиваясь. – Я всего лишь выполнял свой долг. Как наставник… Алексей был и не против. Он кивком указал за согласие, и даже мимика лица мужчины всем своим обликом это гласила. – Да я же ничего дурного не говорил, лишь не давайте ей забываться… Слишком уж сказочная история у неё сложилась, Николай Васильевич. Слова Данишевского звучали правдоподобно и даже грубо, что Гоголю не понравилось, но непосредственно он не мог перечить, ведь выражения гремели не как ложь и желание наведать пустые холмы злобы. – Что за намёки, Алексей? – А я на что-то намекал? – улыбнулся Данишевский. Его взгляд, как и взгляд Гоголя, были прикованы один к одному, но сверкали по-иному. – Аккуратнее будьте, Николай Васильевич. Ваша любимица наживает себе недругов. Я не со зла, а наоборот – помогаю, чтобы вам боком это не вышло. Мои мотивы непреклонны и чисты, как первый уральский снег. Гоголь опустил голову, подгибаясь под эмоциями одним лишь своим вдохом, а после одарил Алексея личным вниманием. – Благодарю тебя за волнение и трепет. Но я смогу удержать стены рушившегося хаоса на своих плечах. – … да про тебя я не сомневаюсь, а про Скарникову – не уверен. Так что, Николай Васильевич, если что – всегда помните моё предупреждение. Алексей ушёл, оставив коллегу один на один с самим собой. Николай поднял голову на выложенную мозаику на стене, где красовалась картина Чернобога, и, поглядев богу в глаза, вернулся поспешно к себе в комнату.

***

Ночью Ростиславу снился кошмар. Окровавленный трон с тяжёлыми цепями словно говорил о том, что он заложник своего места. Эти цепи гудели звуками, бившись об пол. Вокруг собирались тени, они ползли к трону, на котором не осталось чистого места — он был весь грязный и окровавленный. Вяземский проснулся в поту от жары и ужаса. Психика была настолько расшатана, что даже во снах приходили мучения и страхи. Но это и понятно: мозг выдает то, что за день переварилось или волновало. В комнате никого не было. Святослав наверняка где-то бродит по княжескому двору, а стража стоит за дверьми. Здесь никого… Молодой правитель сел на постель, тяжело дыша, не глядя на зиму — отапливали хорошо, поэтому он распахнул окно, встречаясь сразу с морозами. Есть огромный шанс, что он заболеет, но всё же… Утро для князя началось с просьбы Ярополка забрать Мирославу в княжеский двор. По его словам, тут якобы для неё будет безопасно. Здесь стража, и здесь заседает верхушка Соленска — тут не опасно. – Ярополк, ты же понимаешь, что это будет означать, что она будет оторвана от учебного года? – говорил Ростислав. – Это не безопасно для её будущего. – К чёрту учёбу, если за этим стоит жизнь, Ростислав! – томительно говорил Блэк, пытаясь привлечь князя к этой проблеме. – Ну ты сам понимаешь, что Мире грозит опасность? Ну, помоги, пожалуйста. Нытьё Ярополка про его девицу так бережно наседало на мозги князя, и Ростислав выполнил просьбу друга — он согласился помочь и забрать вечно пропавшую в княжеский двор. Ярополк был непреклонно благодарен Ростиславу. Юноша встретил Мирославу сразу, как только её привезли в княжий двор. По правде, Скарникова сама была не против переехать, потому что сидеть в Колдовстворце, в огромной и застывшей в холоде скале, средь потерянного рая, где каждый судит Владимиру и косо поглядывает на неё саму, она не хотела.

***

– Сбежала! Смогла сбежать! Непутёвая девка! Ну вот же она, – раздражённо шипела Грепа, указывая на колодец, над которым колдовала. – В княжеском дворе поселилась! У Вяземского… Владимира была и рада, и нет. С одной стороны – Мира стала собой, как Орлова, и хотела, а с другой – она убежала… Некое опустошение души подкралось. – Как? – не понимал Глеб. Орлова уже знала ответ на этот вопрос – месяцы, но девушка не торопилась об этом говорить. – Не знаю, – пожала плечами Орлова. – Но не важно как – главное, что у неё это вышло. – Как это не важно? – возмутилась Грепа. – Ты что, это? Как это не важно? А!? – Тише… тише! – Яся была недовольна, что её подопечную опять натаскивают на гром яростных слов. – Владимира права. Она сбежала и смогла это сделать на ура! Значит, девочка смогла отыскать выход – вот только какой? И как нам её вернуть обратно? Пока другие размышляли над этим, Владимира делала вид, что поддерживала их, а сама весомо напряглась – ведь надеялась, что Ярополк сможет подарить Мирославе безопасность. Нечего ей тут делать, и так же понятно.

***

После появившейся минутки для уединения и покоя Ростислав хотел поговорить со Святославом. Они выбрали место для такого тихого переброса томных мыслей — комнату на этаже княжеской семьи. Вяземский, прислонившись к столу и скрестив руки, слушал изложения Милославского про Владимиру. – Ты мне прямо скажи, мы её вообще поймаем? – переспросил князь, следя за своим собеседником как за интересным созданием из другого света. А когда он склонил голову набок, так во взгляде вообще читалось интересное содержание мыслей. – Вяземский… я говорил, что поймаем – значит, поймаем. Конечно, время наш с Владимирой ресурс на обеих сторонах – я подозреваю, что она будет учиться у Яси, но и я буду продолжать изучения. – Ты надеешься, что сможешь набить опыт, что сможет на худой конец разбить и Ясю, и Владимиру? – А ты не веришь? – утомительно спросил маг, опуская руки по обе стороны стола от Ростислава. Его глаза опустились в сторону губ юноши перед ним. – Ты как рассыпанное созвездие – сияешь, даже если разбит. Ростислав опустил взгляд на шею Святослава, а потом посмотрел на него прямо. – Нам не дано с тобой время притормозить – надеюсь, что ты сможешь разыграть на свою удачу. Милославский подождал до той поры, пока не улыбнулся и погладил Ростислава по голове медленно, размеренно, а главное – не торопясь. В каждом касании, в каждом дыхании и каждой обдуманной мысли был ключ контроля. Серебром переливая чувства, как в кубках, и покрывая розовым золотом честности, юноша перевёл свои пальцы от головы Ростислава до его шеи и плеч, а потом ниже – до кожаного пояса на одежде. Вяземский не возражал, а Милославский чуть надавил на пояс двумя пальцами. – У тебя такая красивая кожа – как драгоценный металл, – тихо в серьёзном темпе прозвучал голос Святослава. Он нагнулся к шее князя и оставил поцелуй сначала один – он был более кратким и мимолётным, чтобы от этой новой зари не стало грустно. Святослав тут же на этом же месте продолжил свои деяния, но уже более живо и интенсивно. Ростислав закрыл глаза под стразами нахлынувшего эмоционального состояния. Пальцами он нащупал чёрные волосы Святослава и погладил их, понемногу привыкая к тому, что ему можно их трогать в свободном ритме. Вдохи и нагретые духами костров чувства разогревали оставшееся расстояние между ними. – Она была бы лучше, если бы не шрамы на ней, – прерывисто ответил князь так же тихо, как и звучал до этого голос Святослава. Милославский улыбнулся ему в шею, но, отстранившись, коснулся своим подбородком его же подбородок, прежде чем соизволить сочинить подходящий ответ. – Она как вишнёвый сад. Чего ты себе надумываешь своей нагретой от солнца головушкой? Ммм? – маг улыбнулся и погладил лицо Ростислава от виска до щеки – нежно и аккуратно, как дорогой фарфор или же старинный раритет в лавке аристократических даров. – Только бездушье губит человеческую душу – но исцеляет тепло и любовь. И с каких это пор такой человек, как Святослав, заговорил про нежности и ласки? – Ты мне важен, Святослав. Без тебя я не смогу выжить, мне важно твоё наставление и… – Тише, – одним пальцем Святослав прикрыл губы князя, прося в этом жесте его умолкнуть под шумок сердца горячего. – Я знаю. Я буду. Тебе не зачем об этом думать, я могу читать по твоим глазам о том, на что ты надеешься. Память за алмазным итогом эха будет гудеть вечно в голове, как рассекающая вечная нежность по шоколадной плитке. Ростислав закрыл глаза, позволяя себе поцеловать в лоб. Он обнял Святослава совсем не торопливо, но итог понятен: вечность сплелась в один короткий миг. За дверью с другой стороны прозвучал голос Белимира, который, не слушая стражника, оттолкнул его, чтобы войти в комнату. Вообще ему надо было забрать кое-какие вещи отсюда, а тут его брат со Святославом. – Пропустите живо! – он вломился в комнату, но, мягко говоря, прозрел от увиденного. – Ого… ну… ничего себе! – усмехнулся Вестимый княжевет, когда застал Ростислава и Святослава вместе. Ростислав хотел умереть, а вот Милославскому было как-то побоку. – Ну… ребят, ну вы бы двери хотя бы для приличия на ключ затворяли бы, – тихо, но с ухмылкой, дал он тем двоим совет. – Я вас не побеспокою, я лишь забрать пришёл кое-что, – Белимир шустро проскочил вовнутрь комнаты к стеллажам ради стопок деревянных вещиц и пергамента. Загрузив сколько ему надо, юноша развернулся обратно, его всё понимающий, но такой хитрый взгляд подмигнул Ростиславу и Святославу. Улыбка на лице созерцала, и напоследок он дорисовал тон своих слов: – Я вас больше не посмею утруждать. Дверь захлопнулась. Ростислав наконец отвёл голову в сторону и цокнул, прикрывая глаза. Он планировал свою личную жизнь оставить при себе, и даже Огнедар с Ярополком ничего не знали. – Пойдёт сейчас языком чесать, – сказал Ростислав, поглядывая на расписную стену. – Не пойдёт, – с чего-то решил Святослав, а точнее, со своих выводов. – Не думаю, что Белимир будет распускать грязные сплетни и детали не своего дела. Он, конечно, сам себе на уме, но не сплетник же, – поглядывая на князя, маг уточнил. – А он что, выдавался когда-то любезностью полазить по чужим личным деталям? Ростислав хмуро свёл брови. – Не припомню такого на своей практике. – Ну вот и всё, – решил Святослав. – Значит, не переживай, – рукой он провёл по ноге Ростислава, чтобы привлечь его внимание на себя вновь. – Давай не будем забывать, что мы сейчас одни. Вяземский улыбнулся. Даже одна свеча позади них сгорела дотла в тоске неописуемой.

***

На другом месте этого же времени в княжеском дворе Мирослава нашла общий язык с Зорлавой. Из всех девочек подруг тут, в этом боярском господском месте, отыскать было заданием с галочкой. Зорлава была простой девицей по общению, вот Мира как-то и надумала себе, что это хорошая затея. Но одна затея Белимира ей не нравилась… – Серьёзно? – злилась Скарникова. – Ты рисуешь голую Зорлаву? – причитала она это Ярополку. Парень вообще не хотел рассказывать сей нюанс, но хотел быть честным. – И ты согласился? Ярополк! – А что я должен был сделать? – Ну как минимум отказать! – она ревновала, и ей не нравилось, что её возлюбленный смотрит на чужую жену, ещё и запечатал её образ на холсте! А кому это понравится? – Это низко и грязно! Ярополк положил свои руки ей на плечи, обнимая девушку, чтобы дать ей возможность растаять. – Всё хорошо. Не сердись, милая. Я понимаю, как это выглядит, но если тебе некомфортно, я могу взять тебя с собой, когда буду дорисовывать. Хочешь? Мира удивлённо глянула. – Вот ещё! Что мне там смотреть? Точнее, на что? Ярополк, ты что, совсем рехнулся? Тебе надо – ты и смотри. Несмотря на то, что Зорлава ей казалась вполне здравомыслящей девушкой, этот момент с Ярополком подталкивал Мирославу на не очень корректные и приятные мысли по поводу самой Зорлавы. Ревность? Или же лёгкая недоброжелательность поселилась в её сердце на счёт этой молодой семьи, заключающейся из Белимира и Зорлавы? – Мой рай, ты чего? – усмехнулся Ярополк, обнимая Миру за руки. – Ты ревнуешь, я правильно понял? – он был этим в своём формате очень даже доволен, возможно, его гордыня и важность постучали? Ох, как Мирославе не нравилось слышать этот тон… – Ярополк! – она повысила голос. – Да, ревную, и что? Это не плохо, это нормально. – Ты разве мне не доверяешь? – спокойно спросил он, прежде чем потянуть совсем не больно её за выпавшую прядь волос. – Доверяю… просто это само получается, – она обняла его, сжимая ткань одежды парня и чуть-чуть потянула его на себя. Ярополк усмехнулся, поддаваясь вперёд. Одна его рука коснулась стены позади Миры, а второй он погладил её талию. – Прекрати немедленно ухмыляться, это ничуть не удовлетворяет меня! – приказала девушка, ведь в отличие от расслабленного положения Ярополка сама Мира не расценивала его поведение как радость. Игривая улыбка Ярополка наигранным и весёлым темпом сошла, при этом глаза не потеряли тот озорной блеск. – Как пожелаешь, но мне просто смешно с твоей маленькой и такой неоправданной ревности. Мира вдохнула раз и второй – потом потянула парня за одежду на себя и поцеловала. Ярополк довольно улыбнулся этому странному, даже не совсем взрослому, но пытавшемуся подражать настоящему действию Мирославы. Он, конечно, поцеловал её и, закрыв глаза, посильнее обнял её, но потом вдруг расслабил руку – видимо, ему так нравилось больше без излишеств. Мирослава так любила касаться его тела и чувствовать напряжение парня возле себя, особенно сочетания внешних признаков Блэка – волосы, одежда, запах. Они прекрасны и ничуть не лживые. Она прервала их поцелуй и, продолжая притягивать его за одежду, проговорила: – Если ещё раз согласишься на что-то подобное – я тебя пристрелю. Ярополк весело улыбнулся, даже хотел рассмеяться. Какая ироничная фраза от собственной девушки. Он обнял её второй рукой, поглаживая спину той сквозь ткань фиолетового платья. Её образ в этом цвете радовал его: в старинных платьях она краше, чем в современной одежде. – Заманчивое предложение, – он поцеловал её в лоб, а потом в висок. – Я обещаю, что это мой первый и последний опыт. Мира ему поверила, а сама в уме не понимала: Белимир нормальный вообще или нет?