Глава 7

Когда закончилось

детство — я понял ОДНО:

Что мне досталось

В наследство почти ничего

      — Сюда тащи, быстрее! Быстрее блять! — кричал Женя.       Даша держала одну руку на кнопке смыва, а в другой уже десятилитровое ведро. Это где-то перед кавалером, она будет ныть, что ей тяжело. А сейчас нужно выжить, держать сигарету в зубах, чтобы на всякий случай не подумали, что успели чего-то крепче выкурить. В дверь дубасили, кричали о том, что это милиция и угрожали выпилить замок. Где-то на кухне уже другой парень в вентиляцию пихал ствол. Влад, отточенный их черемушками, не впервые прятал оружие. Это работа у них такая, рынки тормошить. Не поступили они никуда, школу с трудом окончили, секции спортивные одолевали, будущее с этим строить собирались. Только союз распался и стали они ненужными. Как и большая часть страны.       — Я не могу, — рыдала Наташа.       — Сыпь! — шипела Даша.       Пакет опустел, Козлова дернула кнопку, добавляя воды из ведра. Десять грамм грязно-зеленого порошка. Страшно до усрачки. Узнают в институте позора не оберутся.       — Открыть сразу нельзя было?       — Ну мы же с девочками! — заулыбается Женя, прижимая к себе Наташу, — Видите? Испугалась.       — Ох, Женька, доиграешься! — Даша хлопнула дверью, — И ты тут! Прям все в сборе.       Света лишь курила сигарету на кухне. Не успели принять одно, примут за другое. Глядела на Влада, всем телом желая. А Даша что? Планировала пиздеть о тяжелой жизни со скрученной сигаретой. Света с Наташей все равно одним же местом развлекаться будут. Права была мать, когда говорила, что Даша самостоятельно на неприятности нарвывается.       — Вставайте, карманы выворачиваете, — махал рукой он, — Влад, а тебе приглашение надо особое?       Через каких-то пару месяцев, Свету убьет какой-то отбитый человек, с которым она тогда уехала, а Владика зарежут в драке, чуть раньше. Хоронить будут всем двором, заливаться спиртом Рояль на поминках и класть пачку сигарет на свежую могилу. А на похороны Светы их не позовут — Дашу, как и часть общажной компании, родители обвинят во всем. Что она — дура, что бросила подружку и поехала заниматься тем же, чем занималась Света, каждый раз точно также бросая не.       И вроде не сказать, что Даша дура, но к дерьму ее тянуло патологически. Не могла она ощутить полную жизнь в благополучии мирных однокурсников, а потому и находила сама себе проблемы. Потому что Даша понимала — из грязи в князи возможно, но дерьмо все-также останется.       Ей просто повезло написать ту олимпиаду и залететь в лучший вуз страны. Иначе бы сидела в таком же дерьме, но в Новосибирске совсем без надежды. А тут хотя бы возможность помечтать была о легкой жизни. Возможно, что уже бы вышла замуж, стирала пеленки и думала, чем завтра будет кормить себя. Потому что сейчас она залетела в МГУ, а в Новосибирске залетела бы уже фактически ребенком.       Квартира у Жени вообще адекватностью не отличалась. Колеса запасные в коридоре, желтые от никотина обои и старый скрипящий пол. Лучше чем общага в Новосибирске или дом у бабульки в деревне, где проводила каждое лето. Но все-таки но порядочности не дотянет. Может нет на самом деле того идеала лучшей жизни — порядочной, честной и не бедной? Даша всегда считала себя редкостным быдлом, а потому часто откладывала перспективу добиться в высший свет. Для этого знакомые конечно имелись. Только говно изнутри не убрать.       И самое непонятное было — это наличие Вани в этой компании. Такой же свет нации с гробовым ударом. И такой же обиженный жизнью, как и вся их компания.       Только вот он тоже участвует в районных потасовках, тоже лупасит кого-то на Черемушкинском рынке, который находится в крайне удобном расположении двадцать шестого трамвая от Университета. У него война никогда не закончится, а потому с редким удовольствием бьет черномазых на рынке. И в Дашкины представления, которые сложились еще в Затулинке, о нормальных пацанах, которые могут заступиться, достать, украсить, принести, эта компания вполне укладывалась. Представления, которые защищали ее на родине.       И как ей скажет ее учитель математики: «Время сейчас другое, всего можно добиться только силой и кулаками».       А Даша умела добиться силой.       — Соседи жалуются.       — На что? — спросит Ваня, стоя в своей боевой стойке, сжимал ладони в кулак, — Шумим? Время шесть часов вечера.       — Машину угнали, — лыбился ненавистный всей компанией Сергей Петрович, — На тебя люди думают, Женек.       — Как пришивать будешь, стесняюсь спросить? — Влад долбил ладонь кулаком.       — Пришьем обязательно, — хлопая папкой ответил участковый, — А тебя, Ленка, мы обязательно посадим.       Ленка сидела нога на ногу, также нагло улыбаясь в ответ. Даше она нравилась: фигура тонкая, прическа под мальчика, но со всем этим она все равно более чем выглядела по-женски. Потому что Ленка жила в соседнем подъезде на первом этаже. Потому что Ленка продавала наркоту. Первый этаж для этого более чем подходит, скинуть в кусты и не поймут в чем дело. К Ленке приезжали мужики, по ее словам, авторитетные, которые не первый раз ее отмазывали. И очевидно было для чего Сергей Петрович пришел. Не за угнанной тачкой, а за тем, чтобы поймать ее с грузом. А груза нет — Дашка смыла его в унитаз, а затем засунула пакет в бачок. Не по приказу — сама додумалась.       Леночка в той же позе скажет ему:       — А ты попробуй!       Прошлись по квартире, а затем вышли. Пришить нечего. Зато шороха навели.       Дашу от этого колбасило, на погоны и без того смотреть не могла. Ленка протянет ей стопку, следом возьмет свою. Положит руку ей на плечи, прижмет к себе.       — Умная ты, Дашка, — залпом опустошит стопку, — Далеко пойдешь.       И тогда в Дашу это вселило редкую гордость. Она была значительно старше ее, лет эдак на шесть, а в силу собственной неопытности такое, как правило крайне льстит. Только Ленино представление о уме состояло в виде умения выкрутиться из любой ситуации. Как например, прятаться в кустах при виде красно-синего цвета, не раз хватая ее за собой. Или как сейчас, когда рефлективно выхватила пакет с травой и высыпала все в унитаз. То, что Дашка умела быстро бегать, опять же, только Лена оценила с лихвой, потому что бегала она инстинктивно, как кошка при виде опасности.       — Не попробовала и не пробуй, — практически целуя в ухо, промурлыкала она.       — А они?       — А у них мозгов нет, поняла меня?       Поэтому, когда ситуация с Витей Пчелкиным начала окончательно напрягать, а вопли Коли о бандитах уже с мозолили ей уши, она пошла к ней, чисто узнавать. Хуже уже не будет во всяком случае. А жить ей хочется. И хочется красиво, сытно и весело.       Пятиэтажка, крайний подъезд от Новочеремушкинской, желтые кусты и вонючий подъезд. Вот куда в очередной раз Дашка лезет, будто бы опять хотелось ощутить каплю адреналина. Потому что здесь она в родной среде — где все решается кулаками, ором и в целом насилием. В такой ерунде, Козлова всегда находила один огромный плюс: если общество маргинальное, то все действия куда глупее. Зеленая краска с наскальной живописью и сломанный звонок, вместо которого приходится долбить чуть аккуратно, пытаясь не сломать ногти.       — Лена, открой пожалуйста, это Даша, ты помнишь?       Дверь резко открылась, Ленка ее рывком схватила во внутрь и хлопнула дверью. Запах внутри не сильно отличался от подъездного, лишь духи от тела, которое прижимало к себе спасали. Такая же красная Москва, как и от самой Даши.       — Она с нами ширится? Я за нее не платил…       — Ебало завали и делай что делал.       Она с таким же хлопком закрыла дверь в кухню с непонятным паром. Даша и разглядеть ничего не успела, как ее толкнули в ванну. В зале сидели какие-то мужики, говор которых ее опять же смутил. Только разглядеть их не вышло, заметила лишь силуэты.       — Что случилось? — зажигая сигарету спросила та, — Слышала подружку твою убили.       — Я… — снова голос захрипел, — Мы вдвоем тогда были, она с одним мужиком ушла, я с другим. И с моим мы до сих пор общаемся.       — Флаг тебе в руки, я-то че?       — Однокурсники ляпнули, что из братвы, мне бы узнать, что да как, я ж не хочу раньше времени кони двинуть.       — Даша, братвы много, а Москва большая.       — Мне это сказал сын банкира блять! Понимаешь примерно уровень?       — Зовут как?       — Витя Пчелкин.       — Щас спрошу, — она сдвинула щеколду, — Закройся, никому не открывай, я приду откроешь.       Даша сделала так, как ей сказали. Она находится в настоящем притоне, который кто-то важный крышует. И судя по Ленке, этот кто-то важный сидит сейчас в зале. Страшно хотя бы потому что убить и удушить здесь ничего не стоит. И тут ее даже не найдешь. Грязная ванная с окном в кухню. На пробу залезла в ванную и приподнялась глядеть в это заляпанное окно. Сковородка с неизвестным содержимым и шприц. Два скукожившихся тела. Она опустилась отряхивая руки, поглядела в зеркало, замечая, что волосы уже давно ниже плеч стали, резала их тогда из-за своей первой московской любви. И не выйти — там снаружи еще страшнее. Послышаться два стука.       — Открывай.       Она сдвинула щеколду.       — Дашуль, а варианта у тебя два: либо тебе жутко повезло, либо закопают тебя где-нибудь.       — А кто он?       — Серьезный человек в бандитских кругах, — Она поежится, — Даша, аккуратнее! Себя слушай, у тебя чуйка дай бог каждому.       — Какие у меня пути отступления?       — К бабке в деревню, есть такие? — Даша кивнула, — Подожди, я принесу кое-что.       Затем то же движение, Даша закрывает дверь на щеколду. Только в этот раз не выдерживает, опирается руками о раковину и смотрит в собственное отражение. Из-за какого-то мужика ей обратно, в лучшем случае на родину в Затулинку, в худшем к бабке в область. Из-за какого-то, блять, мужика. Что он ей сделал-то? Выебал и сережки из ломбарда достал? Все равно какой-то неоправданный риск, лучше уж в подушку рыдать о том, как у нее в любви все не состоялось. В очередной раз.       Щеколда отодвинется:       — Даша, забери пожалуйста.       Перед ней будут лежать похожего плана сережки, которые были на ней сейчас. Тоже с английским замком и тремя аккуратными красными камешками.       — Лена, ты что?       — Забери пожалуйста.       — Это же твои…       — Не нужны они мне, — схватится за ее предплечье, — Даша, забери, сдашь в ломбард, продашь, тебе нужнее.       — Я могу как-то помочь?       — Иди, Даша, иди, — Лена откроет щеколду, — Думай головой, думай!       С таким же быстрым рывком вытащит ее в подъезд. В последний раз ее так мать тащила, чтобы маленькая Дашка не успела труп увидеть около подъезда. Ей тогда уже четырнадцать было, но мать все равно искренне стремилась продлить детство. От чего спасает ее сейчас Ленка — вопрос открытый, однако ответа Даша все-таки не стремилась узнать.       — Ты сколько раз перед ментами прикрывала?       Она будет смотреть на нее, удерживаясь за перила, шагая спиной назад к выходу.       — Спасибо.       — Бегом! — крикнет ей в след Лена.       Дашу сковал жар в груди. Нет, никакого Новосибирска. Показывать верх послушания лишь бы не на родину? Похоже именно так и придется сделать. Иначе — вали в родную Затулинку. Благодаря ей Даша умела быстро бегать, отбиваться от неблагоприятных личностей и понимать с кем надо дружить, чтобы в случае чего смогли прикрыть. Только вот сейчас от чего-то не повезло. Предвкушая такие умозаключения, сказала, что в этот раз приедет сама. Подставлять кого-то еще не хотелось. Пусть уж лучше ей прилетит по полной программе. Корчит из себя теперь воспитанную девку, до этого корчила диву московскую — не вышло. На счет воспитания как-то по легче пошло. Потому что здесь не вранье, а просто «недоговорила».       — С твоими ногами грех у нас шарахаться! — услышит Даша уже практически выходя из подъезда.       Какие-то свехспособности приписывают ее ногам в последнее время. Позиция у нее, однако, разыгрывается пока в ее пользу. Только от наваливающейся информации начинала гудеть голова. Зачем рыла так старательно? Чтобы что? Узнать то, что расстроит? Лучше бы и вправду не знала. Жила бы в святом неведении и верила в искреннюю чистую любовь. Будто бы и не трахались в первую встречу. И ощущалось это как сознательное насилие над собой. Как она может спрашивать любят ее или нет, если бы сама ответить на этот вопрос не смогла бы?       И как бы Даша не пыталась продаться, выходило у нее это с великим трудом.       Если брать ее логический вывод о Никанорове, то нифига Даша не смогла. И каждый раз себе отвечала — «вдруг получится и без этого?». Она бы не смогла лечь под кого-то ради чего-то. Значит в этот раз ее решение, ее движения были вполне себе человеческими и живыми. Даша не хотела думать над тем любит или нет. Ей — комфортно. Это, наверное, все, что она честно смогла бы сказать.       Если думает, значит не все равно, что он о ней подумает? Значит можно было себе сказать, что Даша не способна из себя корчить серьезную московскую диву?       Все к черту.       Не ей стоит переживать, что у Даши на двери написано «шалава». Пусть он сам переживает, что половина московских блядушников его в лицо знает.       И надо сказать, что Даша откровенно тупила рядом с Витей. Даже машину на дороге могла легко не заметить из-за чего ее хватали за локоть и тянули назад. Вот во что выливалось ее комфортно. В то, что инстинкт самосохранения отключается и перекладывается на кого-то другого.       — Сережки другие.       Она прижалась ладонью к уху, будто бы их снять с нее хотели. Только Даше страшно шел красный, также страшно, когда она могла бросить свой взгляд на что-то то ли с испугом, то ли с редким сосредоточением. Даше было чего боятся — его работы или же самого Витю. О людях, у которых слишком много власти, мнение всегда было одинаковым.       Он бы хотел понять испуг это или обычное явление.       — Выходит, не последние сережки были?       — Мне их подарили.       — Кто?       Задаст этот вопрос, а затем мысленно себя одернет, словно с какой-то ревностью будет смотреть на любую вещь, доставленную не им.       — Подружка, — она опустила ладонь, — Я ей помогла, а она мне подарила.       Хотелось всеми силами закусить себе язык, не говорить о той грязи, в которой она была всегда. Только Даша уже начала говорить, когда просветила в поведение отца. С другой же стороны — она не сказала кто и чем занимается, садят всех без разбора, это еще не омрачило ее образ. Только часть ее знакомых явно бы понизило рейтинг. Практически все ее украшения были с какой-то неясной историей — александриты выиграли в карты, эти рубины ей подарили тоже с интересным контекстом.       — Блять!       Даша сжала зубы. От гаишников тоже ничего хорошего быть не могло, еще и от местных.       С другой стороны, чего бояться Вите? Он с деньгами, пистолетом в бардачке и каким-никаким авторитетом. Возможно поэтому Даша так завороженно за ним бегала. Ее всегда тянуло к такому. Потому что сейчас, как известно, кто сильнее — тот и прав.       — Документы будьте добры.       Он спокойно подал документы, нервничала от этого похоже только одна Даша. От прошлой жизни в Новосибирске осталась одна неприличная черта — иметь конкретное недоверие к местной милиции. То, что она ничего не делает было понятно хотя бы на примере Светки. Так и не нашли никого. Зато покачать права эти же местные вполне могли. Еще и участковый тут паршивый.       — Всего доброго.       Витя дал по газам.       — Че им надо было?       — Да как обычно, права покачать, — фыркнула Даша.       — Тема есть одна, — она даже глазом не повела, — Опять на счет отчетов, если откажешься…       — Не откажусь, — перебила Даша.       — Даже слушать не собираешься?       Куда ей слушать? За любой шанс цепляться надо. Слишком много решалось в ее будущей работе связями и влиятельными лицами. Если бы это было не так, не держалась бы зубами за Колю Никанорова.       — Есть груз, есть получатель, а наша задача стать партером.       — Как-то слишком просто звучит, — Даша похрустела пальцами.       Железные дороги. Она и так об этом догадывалась. И не они одни такие по стране, в Новосибирске тоже были такие, из такой же пьянки как-то выловила информацию. Схема проще некуда, главное, чтобы основные посредники на попутных вокзалах не натворили чуши.       — Ладно, вот тебе загадка, чтобы груз отгадала: завод в области, мы контролируем, чтобы он дошел до Москвы и распространяем здесь.       — Водка паленая чтоли?       — Умница.       — А нам че? Пересчитать подписать пару бумажек, что все легально и отправить по ларькам? — последовал кивок, — Ну ты хоть скажи, под что подделка, чтоб паленое не жрать?       — Ты вот настолько низко пала, что водку из ларька жрешь?       — А че такого-то?       — Я думал ты интеллигенция, высший свет российской науки, только шампанское по праздникам.       — А, ну да!       Будто бы не была сейчас в откровенном притоне, не разговаривала с наркоманкой-барыгой. При Вите надо быть высшим светом, скорчить рожу, что из такой же интеллигентной семьи. Не в первый раз отца повышала. Он уже был и начальником на их заводе, и важной шишкой в Новосибирске, а то и вовсе человеком с высшим образованием и солидной должностью в институте. Врать — одна из тактик выжить.       — Тогда делаем, — глядя в окно со своей стороны, отвечала Даша, — Только не как в прошлый раз!       — Так ты ж считать будешь.       — Все? — она повернулась.       — Там меньше в разы, — будто бы удивляясь чужим воплям, отвечал Витя, — И экономисты другие, да ты и тут.       — Я тоже на счетчике?       — Да, — слишком привычно Даша захлопала глазами.       Словно специально стал отвечать так. Словно хотелось так вывести на эмоции.       — Что ага? А я потом с кипятильником в жопе где-нибудь в подвале?       — С паяльником.       — Даже кипятильника нет, че за фирма?! Может это мое последнее желание!       — То есть ты не отрицаешь, что накосячишь?       У Даши совсем кончалось терпение. А Вите просто понравилось ее бесить. Ничего он бы ей не сделал, таким, как правило, за хлопающие глазки все прощают. Только Даша этого не понимает. А может даже хорошо, что пока не понимает.       — А я может уже накосячила? И вообще — фирма у вас один хрен липовая.       — Ты откуда это взяла?       — Я че совсем дура? У инвестиции, которыми вы себя называете, не такой оборот — это раз. Во-вторых, по документам вы в убыток скорее уходите. Налоговую отменно наебали. Только так все равно часть настоящей прибыли налево уходит. Немного, конечно, но уходит!       Говорить о том, как она узнала об этой схеме будет неприлично. В какой-то степени это разыграли с ней в Новосибирске, да и потом глупо было бы думать, исходя из опыта, что в Москве этого нет. Здесь все еще ярче и обиднее, поэтому складывать два плюс два, после вышмата Даша все-таки умела. И бегать от ментов в силу происхождения и родины тоже умела. Признаться однажды придется, но не сразу.       — Вот теперь, Даша, теперь тем более кипятильник.       — Говорила мне мама: «заткнись, Даша!», а я ей не поверила.       И как-то даже странно выходило, раз под конец все скатилось только в работу. Его порыв скатился в надобность Даши по работе, а у нее что? Лапша на ушах и розовые очки. И она прекрасно это понимала, только начинала привыкать, хотеть и желать. В ребрах будто бы что-то скрючивалось от этого. Если это и на самом деле влюбленность, то с какими-то крайне больными наклонностями.       — Это кто? — заявит неизвестный ей мужик.       — Практиканты считают нам отчет в налоговую, — Даша только цокнет.       Сидит себе важного корчит, а ей на диване сиди считай. И сам не скажет кто.       — Пусть он скажет, что за пойло, а то мы студенты народ небогатый, выпьем и в козлят превратимся.       — Ты и так коза.       — А ты кто? Пчела?       — Вить, че ты девочек обижаешь, — он сядет рядом, поглядит на ее разложенные по столу бумажки, — Да, прикинь, реально Пчела.       — Зоопарк, — она отложит листик, — Ну и иди в улей, самогонку жрать будем, разоритесь, — отвернется, будто бы обижаясь, — Я Даша вообще-то, у меня имя есть. И пусть ваще дальше сами считают, нашли крайнего, — обернется обратно к своему соседу, — Я потом проверю.       — Валера, — протянет ладонь, сделает рукопожатие, — Аж с хлопком!       — Ладно, Даш, иди погуляй.       Даже так.       Это то, что слушать ей не надо, пусть и любопытство в этот момент охватывало с лихвой. Так надо. А если так надо, то сделает как скажут.       — Я к себе тогда поеду.       — Давай подвезу, подожди…       Только чего тут переживать? Валера наблюдал не первую такую девку у Вити. Предостаточно примеров, которые практически все были поверхностными и быстрыми. А то что было глубже, имело смысл и восхищение — не его. И иногда доступность лишала всякого удовольствия.              Она перебьет:       — К себе пешочком прогуляюсь, — подбирая куртку с края дивана скажет она, — Заедешь короче.