Глава 14

The Prodigy — Voodoo People.

      — Сможете минут тридцать покатать и сюда вернуть?       В самом деле — Паша от нее не убежит, а то, что на стороне куролесит — это уже другой разговор. Так и стал Витя Пчелкин из первостепенной цели, какой-то непонятной, ненадежной и скорее только крайне страстной, а потому и выматывающей.       Но сейчас — вполне первостепенная, хоть Даша и продолжала себе врать. Говорить себе, что все это с какой-то оговоркой, что это шалость. Редкая, но зато какая.       — Да без проблем.       Минуты отчего-то покажутся вечностью, от которой будут трястись ладошки. Тоненькие часы, откровенная подделка под японскую фирму, пропищат пол двенадцатого. Таксист остановит машину, Даша протянет купюру и не дожидаясь сдачи убежит в «Москву». Шуба, однако, творила чудеса — к ней не обернулась ни охрана, ни консьерж, ни управляющий. Нервно тыкая кнопку лифта проговорит в голове, как заученный параграф в учебнике, то, о чем так долго думала.       А что говорить-то?       Так и будет стоять под дверью, как дурочка. Зачем вообще ей такой выбор, если постоянно думает о собственном косяке. Дверь и вправду красивая — дубовая, с золотистой ручкой. Да и кто сказал, что он сам придет? Может вообще ушел, мало ли что? Если ушел, то это даже хорошо, основательная точка и возвращение к былым прогнозам.       Даша запуталась, откровенно говоря, запуталась. Поэтому и стояла так долго. Словно давала шанс вселенной, чтобы та решила все за нее. Даже отчего-то монетку решит подбросить. Если прямо сейчас выпадет орел, то уйдет к чертовой матери.       А орел как раз-таки не выпадет.       — Я не договорила.       Это не молчаливое согласие — это игра на поражение.       Раз уж ее планы относительно сорвали, то и она сдаваться просто так не будет. Было бы глупо говорить, что Даша не понимала зачем сюда едет. Знает, а потому и полезла целоваться первой. Ее не хотят слушать, значит будет использовать сама. Что тут такого? У нее есть одно конкретное желание. Разве только мужикам можно пользоваться противоположным полом ради секса? Значит и тут пойдет напролом.       Как ей Виталик сказал? Время свободы!       Шуба упадет с плеч, в идеале было бы еще то, что сапоги расстегнутся сами по себе. Только все не так, как в мечтах. До того торопилась, что поставила стрелку на колготках. Не выходило кинематографичных движений. От этого она раздражалась.       — Пару колготок должен будешь! — в губы произнесет Даша.       — Да хоть две!       Даже сейчас хотелось пометить все своим присутствием — оставит след от губной помады на воротнике рубашки. Витя и не заметит, это какая-то отдельная история, которую Даша повторяет из раза в раз. История о том, как ей хотелось превратиться из нуля в единицу в этой компьютерной программа. Ладони на бедрах, ее чуть приподнимут. Редкое удовольствие, на самом деле. Затем кровать, лежа на которой заметит удивительно красивую люстру.       — Я сама! — вдруг образумится Даша, — Я как потом без колготок домой пойду?       — Не очень-то и хотелось!       — Ага, — наконец кинет их в сторону стула, — Не очень-то и раздеть меня хотел получается?       — Так ты же самостоятельная? — куда-то к колготкам полетит и рубашка, — И обиженная.       — Я очень обижена! — чуть приподнимется, — И очень-очень злая.       Поцелуи — смазанные, быстрые, словно кто-то куда-то опаздывал. Они не изучающие, когда медленно и размеренно прижимаются, будто бы на пробу. Эти поцелуи — мокрые, скорее резкие, сделанные от балды, как само собой разумеющиеся.       Ладонь медленно, с выступающей косточки поднимется до бедер, а затем с нее стянут трусы. С редким удовольствием, медленно, словно и вправду теперь белье на ней начинали разглядывать, а не бездумно скидывать, лишь бы быстрее все закончилось.       — А платье?       — Расстегни, — поднимется на локтях, хватаясь за чужие плечи, — Нет, я правда не расстегну.       И надо сказать на платье начнутся проблемы. Если в первый раз чуть из туфель не вылетела, то сейчас в платье запуталась. От этого начнет кусать губы. Значит и тут не особо подходит. Кто ей вообще тогда подходит, чтобы таких постоянных казусов не возникало?       — И как ты его застегивала?       — Ну как-то застегивала, — вздыхала она, понимая, что уже включили свет, — Собачка заедала.       — Как ты его обратно будешь одевать? — молния дойдет до середины, — Подними руки.       Проблемы с раздеванием у Вити не было никогда — Даша выделилась и тут, краснея не то потому что с мороза, не то и вправду стыдно. Задуматься о том, как надевать на нее это все обратно уже странный звоночек. Но сейчас, задевая сережки и цепляясь за волосы, платье наконец получится снять. Вся напущенная важность свалилась с Даши, вслед за платьем.       Может она ему и вправду понравилась?       Слишком много вопросов, за последние месяцы. И задавать себе такие вещи тоже очень сложно. Доступность приедается, это ясное дело. Только вот Даша другой фрукт, который отличается явной драматизацией, раз уж поникла только от одного платья. Раз уж ускакала от той сережки, которая была скорее всего за месяц до нее. Раз уж каждый раз ищет подвох.       А подвохов у Вити было много.       — Что будешь делать с парнем то?       От этого совсем отвернется, хотя вопрос и так крайне волнующий. Напоказ или нет сказать и вправду тяжело. Во всяком случае делала это Даша, выряжаясь, как на парад. Все-таки надо предупреждать, когда зовешь таскаться по кабакам. Только так гораздо яснее, что она из себя представляет. Да и в джинсы снять было проще, чем в капроновые чулки и платье, которое было ей скорее мало, чем в пору.       — Я не знаю, меня с ним познакомили, я не стала отказывать.       — Кто?       — Яна, кто еще? Он какой-то, я не знаю, — чуя продолжительность этого монолога, Витя подтянет с тумбочки хрустальную пепельницу, — Правильный что ли?       Очередная история с плохими мальчиками и хорошими девочкам. В этот момент интерес скорее упадет, если бы не то, что выдаст она дальше.       — Я слишком… Будто бы другая, не подходящая совсем.       Он не захочет разбираться с этим. Если так считает, то так даже лучше. В таких ситуациях логичным будет поддакивать. Зачем? Чтоб близко держалась — все дураки, один он умный. Начать говорить об особенности, сразу же поверит в эту фальшивую ласку. Гладить по волосам, убирая прядь за ухо. Таким вообще думать нельзя, совсем страшные выводы будут делать. Беленький кружевной лифчик расстегнется одним движением. Раз уж ей сильно нравится это движение, то можно и выучить. Сложнее сойтись мозгами, характерами и мнением. Но Даша не доросла до этих вещей и заставить поверить куда проще.       Но нихера она не поверит, просто сделает вид, ибо думает сейчас причинным местом. Зажмуриться от толчка, воображая эту чистую и непорочную любовь. Хоть и понимает — вряд ли он ее любит. В этом уверенность была у Даши точная. И если бы эти отношения были куда стабильнее, то уже бы заколебала уточняющими вопросами. Розовые очки разбились из-за сережки, которая была вероятнее еще с лета. Потому что Витя не дебил изменять там, где может находится основная партия. И то, как Даша повысилась вдруг до приоритета задумываться не сильно захочется. Одна из, но на первом месте из этих всех.       Закинуть ногу на плечо, скорее удивляясь, как она с ними живет, не применяя в более сложных ситуациях. А может и применяет. Суками не рождаются, суками становятся из-за каждого мелкого ожога, которые наносят точечно, словно с удовольствием, с редким садизмом. Примерно с тем же Даша вцепиться в чужие плечи оставляя линии, сначала белые, а затем чуть розоватые.       Приоткрыть губы в немом звуке, чтобы получить в ответ первый за этот вечер ласковый поцелуй.       И прервать эту ласку одним только:       — Сильнее.       Она не плывет, она не верит заново, она делает себе больно с каким-то фанатизмом. И если бы у ее мазохизма было имя, то он однозначно бы Витей.       Глупее после всего этого только диалоги в перерыве. С каждым разом они все более странные. Он не любил, когда девчонки уходили в сентиментальность. И не просто в обычные девчачьи, где любовь яркая и на всю жизнь единственная. Даша выдавала что-то крайнее, ближе к раздражающей правде. Именно поэтому Витя и ненавидел, когда она начинала думать.       Пусть остается куклой — на большее он и сам не готов.       — По гостиницам ходят женатые мужчины или замужние женщины, чтобы встретиться с любовником, любовницей. Как угодно!       — Это к чему сейчас?       — Кто из нас в браке? Почему вообще все это в гостинице?       — Ты когда-нибудь была в гостинице?       — Только в ресторанах при них, — она поднимется, отойдет к окну, — Нет, правда! Почему все так?       — Слишком много каких-то предрассудков, — он вздохнет, — Тебе нравились когда-нибудь занятые парни? Ну серьезно?       А затем прикусить себе язык. Не доросла Дарья до таких откровений. Быть может сказал бы, как в прошлые разы той, кто явно не задержится более чем до утра. Да и зачем Даше задерживаться? Она мелкая, глупая и наивная. Пусть используют, пока не повзрослеет. Но от этой мысли вдруг что-то кольнет внутри. Будто бы и правда не заслужила. Чем заслужила? Своей глупой башкой? Но главное не ногами — ради таких ног можно и глупость простить.       — Не знаю, — так и будет смотреть в окно, — За мной ухаживали занятые, это противно, на самом деле. У них семья и отчего-то они хотят меня? Извращение какое-то.       Странная наивная мысль, о том, что она нравится кому-то еще. Гораздо серьезнее и чище, чем он. Сейчас был третий парень, которого он видел с Дашей. И только у одного был странный взгляд, который, наверное, и вправду был похож на влюбленный. Сложно отличать похотливый от влюбленного. И Даше впору бы научиться.       А если не научиться, то Даша и дальше будет гулять одна, не имеющей ни капли зрелости.       Только Дашка и вправду таскалась с замужним мужиком. Спала она с ним или нет, все равно не сознается. Раз его это не волнует, значит на самом деле все равно? Эти мысли подтвердят несерьезность этих отношений. Это даже не отношения, просто переспали и хватит. Об этом каждый раз будет думаться, когда она уже вырубиться, в он отчего-то будет смотреть в одну точку.       Если ему так все равно, то зачем нужны были эти уговоры? Не уж то и вправду кормит его эго, когда бросает таких откровенно прилизанных и серьезных мальчиков? Конечно кормит. И то, как сегодня она убежала от этого человека, сверкая пятками. Непредсказуемо, но зато редкое удовольствие.

***

      Она выйдет из «Москвы» уже с жужжащей головой от подкатывающей истерики. Ее просто выставили. Номер был оплачен до определенного времени, как Витя и сказал. Только с утра ни Вити, ни «Москвы». Сядет на автобус, затем на трамвай. Небо синее-синее, а снег блестит от декабрьского солнца. Ни записки, ни касания, ни слова. Ее просто выставили.       Эта фраза отпечатается где-то в голове.       Вот и вся любовь. Ее использовали на ночь, а затем ушли. Ниже некуда.       Дойдет до входа в общежитие, затем до лифта. Ни с кем не здороваясь дойдет до комнаты и ляжет в шубе на кровать Светы. Ей даже некому нарыдать в плечо. Она просто одна, как и была всегда. Услышит, как за дверью тихо будет ходить Лиля, не вникая в ее жизнь. Да и не надо. В этом дерьме копаться не хочется даже самой Даше. Ей бы сейчас очень кстати пригодилась бы Света. Сейчас она бы поняла ее, как никто другой. Вставила бы ей по первое число, что так бездумно влюбляется. Давно бы влепила подзатыльник. Только поздно уже лупить — это нужно вырвать с кровью, с мясом. Было бы больно, рыдала бы вот так, но пережила бы. Выжила бы, как всегда назло.       Никто ей не нужен, нихрена ей не помогает искать кого-то еще на стороне. Не получается у нее блядовать, как бы не старалась. Не в ее поведении это.       Проклятое воскресенье, которое нужно пережить и пойти на пары. Только на парах ей будут выносить мозг. Яна снова сядет на уши, кто-то обязательно попросит списать.       Даша не хочет так жить.       Но увы так живет.       Заснет в слезах, на каких-то пару мгновений, оставаясь лежать на шубе. Лучше уснуть и совсем не просыпаться, лишь бы не думать обо всем этом. Только не дадут ей находится в своих розовых мечтах, где все у нее было бы хорошо — о чем девочки обычно мечтают? О дереве, доме и сыне? Вот об этом и будет молчать, и мечтать. От таких фантазий крайне сладко спиться, будто бы последние капли здравомыслия пытались спасти разум от неминуемой гибели.       Не любят, но так, хотя бы на мгновение можно ощутить жизнь.       Едва раскроет глаза, чтобы увидеть рыжую шевелюру Гнедич и Ксюшину косу.       — Ну что?       Ничего! Совершенно ничего. Отвернется к стенке. Не хочет она строить из себя ту, которая может быть стервой. Только должна. Значит и начнет с девочек.       — Ты сказала Паше, что уехала.       — Но здесь ты не ночевала.       Очередной допрос, от которого уши вянут и зажмурится, чтоб на правой щеке пробежала слеза от собственной дурости. Как будто бы Даша не знала до какой степени она дура. Даже не дура, раз понимает всю трагедию этой ситуации, скорее мазохистка, раз позволяет который раз с собой такое делать.       — Ян, не ори, — тихо скажет Ксюша.       — Нет, пусть она скажет хоть что-то! Ни ответа, ни привета, ускакала от Фролова, — кинет сумку на край кровати, — Что тебе не так?       — Я его не люблю.       — Говорю же, все! Приехали.       От чего бежала — к тому и прибежала. Все просрала. Жениха журналиста, собственное достоинство и остатки здравого смысла.       — Он сказал тебе плохо стало, мне с утра названивает!       — Хватит! — взвизгнет Даша.       — Ладно! Все! Никто не орет! — Яна сядет на кровать напротив, — Паша все равно не в курсе, что ты сделала.       И в очередной раз Даша задумается лишь о том, что сейчас бы ей хотелось видеть перед собой Свету с Наташей. Потому что, если смотреть объективно, только они бы смогли дать заслуженную оценку всей этой ситуации, не в приличной позиции Яны, не в тревожной от Ксюши. А от тех, кто знал мужиков лучше ее самой. Только вот сейчас этого нет — отчего пробежит еще пара слез. У нее просто не хватало опыта, Даша это принимала, принимала и то, что ее достоинство просто втоптали в землю. Все то, что она выстраивала по крупицам, разрушилось и придется работать заново.       — Где тут Даша? — войдет к ним незнакомый парень, — Там приехали к тебе.       Ксюша высунется в окно, щурясь будет вглядываться, кто мог позвать, хотя и понимая, что больше некому. Просто хотела подтвердить догадку. И как же Ксюшу он раздражал. Раздражал до скрипа зубов. Потому что имеет в руках странную власть, из-за которой Даша расшибается в лепешку. Со стороны — это ненавистно. Ты не знаешь, как вразумить. Только разум здесь отсутствует. Остается любовь.       Лю-бо-вь.       — Спустись и пошли его нахер, — скрестив руки ответит Ксюша.       Даша промолчит. Ей хотелось, чтобы все эти отношения решились сами собой. Только этот ком разрастался с каждым днем — еще чуть-чуть и опухоль станет неоперабельной. И получит сама себе неминуемую гибель.       Парень захлопнет за собой дверь.       — Понимаешь, кто приехал?       — Понимаю, — тихо ответит Даша.       — О чем с тобой можно говорить, если ты сейчас его увидишь и побежишь, как собачка?       Даша молчала, сжимая губы. У нее два фронта: желанный и правильный. Среднего дано не будет. Может проще самой добиться чего-то, а не ложиться под кого-то, думая о ком-то третьем. Стать взрослой и самостоятельной назло. Назло, чтоб больше никто обижать не стал. Но побежит туда, где обижают. Хотелось влепить себе подзатыльник, а потому вдавливает ногти в ладони, сжимая руку в кулак. Она заслужила такой исход за собственную наивность.       — Я ей говорю: «Даша! Смотри — мальчики с международных отношений, вцепишься, по заграницам шарахаться будешь!», «Даша, вот тебе французы!», «Даша, как тебе Ленечка? У него папа лучший хирург Москвы! Горя знать не будешь!». А что Даша? Правильно, к этому бежит! — Яна уже готова кричать.       — Хватит! — Даша дернется от этих воплей, — Ни за кем я не бегаю!       — Бегаешь! — хором ответят девочки.       — Может мне так нравится! Может я так люблю? Люблю, ясно?              Вот и весь ответ. Ответ, в котором она вдруг призналась сама себе и всем вокруг. От него кольнет и что-то стянет в груди. Какая-то страшная пустота, которая заполняется этими редкими и эмоциональными встречами. Так и останется лежать на кровати, на шубе, путаясь в собственных волосах. Даже не повернется. Лучше прямо сейчас погибнуть. Погибнуть с тупым «люблю» на губах.       — Ага, а когда из-за синяков бросил? — фыркала Ксюша, — А когда ныла, что ты теперь только работаешь, все равно ему на тебя?       — А когда ты с Мальцевым загуляла?       Теперь выстрел был на поражение. Почему она вообще должна выбирать, думать и рассуждать? Почему не может вдруг само разрешится, чтоб пошло все размеренно и постепенно. Раз уж в этот момент у нее оставались принципы, значит не настолько дура. Она бы дотронуться до Виталика не смогла, потому что перед глазами жена беременная будет всплывать.       — Откуда ты можешь знать?       — Он сам мне сказал! — крикнула Яна, — Он ко мне подошел и сказал, что тебе этот твой Витя изменил, а ты, Даша, один хер побежала! Тебе мужики уже говорят, что все это пиздец глобальный!       — Хватит! Может меня все устраивает? Люблю я может так?       Дальше пути нет, только в окно. Чтоб больше не разбираться с этим. Чтоб больше не насиловать собственный разум. Чтоб осталось в ней какая-то гордость.       — Справедливости ради, — вдруг зайдет Лиля, — Ее обижать боятся, а если обижают, то…       — В курсе уже что! — хлопнет Ксюша по двери, — Только она жалуется? Нет! Чужие доносят.       — А кто мне сказал работай, хоть деньги будут?       — Я тебе работу найду! Я! И не бандитам жопу прикрывать! — Яна кипятилась отчего-то больше всех.       А Даша посмотрит в окно, узнает знакомую макушку и побежит натягивать сапоги. Наплевать ей было, у нее была неадекватная привязанность, которой еще в жизни не было.       — Это бесполезно, — вздохнула Ксюша.       — Стоять, — Яна схватит ее за локоть, — Новый год с нами отметишь, поняла?       — Поняла я, — ворчала она, — У меня помада не стерлась?       — Да какая разница, один хуй сожрут!       Действительно никакой. Никакой разницы между тем, чтобы бежать так сломя голову и тем, чтобы бросится под машину в надежде, что успеют и остановятся перед самым лбом. Однако в голове что-то заиграет, когда посмотрит уже ясным дневным взглядом. Когда нет ночной пелены, из-за которой все кажется куда прекраснее чем есть на самом деле. Она должна разобраться с этим сама — без подружек, друзей, всплывающего редкого слова от матери, о Дашкиной дурости.       Дура, дальше-то что?       И не такие идиоты живут.       Вроде бы хотелось радоваться. Радоваться, что за ней приехали, уделили время, так сказать. Слишком странная позиция, в которой Даша смотрит снизу-вверх.       — Ты меня оставил там.       И выдаст обычное:       — Были дела.       А из глаз побежит слеза, заскрипит зубами. Витя отведет глаза от них, потому что не хочется разбираться. Женские слезы вообще крайне непонятная субстанция. Вот и к этой субстанции он относился, как все — избегающее. Не трогают они ни на сколько. Или не хочет, чтобы трогали.       — Ты мог поставить меня в известность.       — Ты спала.       С такой же интонацией, говорят первого января ребенку. Только Даша не ребенок. Даша крайне взвинченная натура, да и не ребенок в конце концов, чтобы верить в такие отговорки.       — Ты меня ни во что не ставишь.       — Садись в машину, — поднимет ладонь с сигаретой, чтобы будто бы тыкнуть и затем выдать, — Тебя вон, из окошка контролируют.       — Они за меня переживают, — откуда только голос прорезался для таких речей, — А вот тебе на меня насрать.       — Дома поговорим.       От таких фраз передергивает. Даже не всхлипнет, слезы не заметят под летящим декабрьским снегом. Хотела бы Даша знать за какие грехи с ней сейчас все это происходит.       — Держи.       — Что это?       — Сережки в качестве извинений.       Сережки. Витя старательно избегал колец, потому что они одним видом давали намек. А намеки он не любил. Вот и Даше не достанется ничего такого. Просто сережки. Просто сережки за тысячу баксов. Единственным усилием для такого подарка будет сорванная бирка — все-таки для подарка такое стыдно. Неприлично как-то ценой тыкать.       Хотелось, чтобы она вскочила и полезла целоваться, как всегда. Но Даша сидит и смотрит в одну точку. В косую прямую, которая закончится в одной из грани этих бриллиантовых сережек. Сколько не избегай этих вопросов — все равно однажды ответить придется. Даше можно врать сколько угодно, он это вполне себе понимал. А сколько себе, вопрос уже крайне тяжелый.       — Что молчишь-то?       — Спасибо.       — И все?       — А что ты ожидаешь?       — Радостнее как-то.       Даша заткнется. Какая радость? Она и так себя считала редкостной терпилой. А то, что происходит сейчас скорее подтверждение того, какая она все-таки дура. Какой смысл пытаться что-то доказать? Конечно Даша считала, что до таких, как Витя не дотянуться. У них слишком странная жизнь. Хотя бы из-за этого количества денег и доступной власти. А она просто мелкая пылинка. Сама себе вопрос задавала — когда она ему надоест?       Для таких людей есть куда более подходящие персоны, а явно не она — крестьянка кривозубая.       — Большое спасибо! — откладывая коробочку на панель ответит Даша, — Я не мешаю случайно? Дела же, они из ниоткуда появляются.       — Мудло блять.       — Я? — абсурдность этого дня кажется достигала предела.       — Мужик подрезал, ты-то тут причем?       — Да я всегда не причем.       Отвернется к окну, которое уже было запечатано снегом. Надо было и вправду слать на все известные буквы. С другой стороны, было только то, что ровесники такого не устроят. Двадцатилетние мальчишки серьезностью не отличаются. Хотя и этот-то серьезностью не блещет. Но есть деньги. Свои, не родительские, что отчасти успокаивало. Да и спят не плохо.       Де-би-лизм.       — Вот скажи я правда на дуру похожа?       В его мировоззрении вполне себе дура. Только в лицо такое сказать нельзя — обидеться. А что в ней умного? Учеба в лучшем универе страны? Видимо на этом мозги и закончились. Она должна сама понять, чем занимается. А раз не понимает, то и пользоваться можно сколько влезет.       Она ему не нравится, просто скучно. Не нравится.       — Да нет, вроде.       — Тогда какого хера я опять с тобой?       Тут уже действительно была загадка. Он бы и сам не ответил почему. В таких вещах не признаются кому попало. А Даша и есть кто попало. Как же удобно, что слева слезы не текли совершенно — только справа. Их не видно, а потому можно даже не стараться скрыть. Что будет, то и будет.       — Просто так.       — Отлично.       Все равно рано или поздно надоест. Остается только ждать «когда», раз уж никто не может прийти к чему-то конкретному. Он бы и сам хотел, чтоб надоела, чтоб в голове место лишнее появилось. Она сидит и капает на нервы одним существованием, даже если где-то далеко. Чтоб совсем исчезла и забыть, что вообще Даша когда-то существовала. Это какое-то наваждение. Отвратительное ощущение, будто бы на ней весь свет сошелся.       Она обязательно надоест.       Обязательно.