Глава 22

      — Ну? Сказать ничего не хочешь?       Даша только продолжит разглядывать снег под сапогами. Грязный снег, начинающий таять. Это какое-то конкретное садомазо. Позволила себе похихикать, разойтись каждый по своей норе и вернуться в общагу. Хотя лучше бы не возвращалась. Сейчас начнется очередной круг ада по Данте. Она не виновата в том, что ее любовь это какое-то откровенное насилие, ломка от наркоты и точечное уничтожение нервной системы. Каждую клеточку словно иголкой забивают насмерть.       Может быть вообще стоило даже не пытаться позвонить? А может лучше вообще нужно было в Москву не приезжать и сидеть у себя в Затулинке.       — Кому ты там машешь?       — С одногруппником поздороваться нельзя? — фыркнет, а затем идентично прижмется к машине, — Я тебе не верю, понятно?       — А подружке проститутке ты веришь?       — Она к слову единственная тебя защищает.       — Спасибо, проститутки меня еще не защищали.       И снова отвлечется куда-то, совершенно непонятно для чего и зачем. Стоять под вечер около шестнадцатиэтажного общежития равно постоянно здороваться и болтать. Правда Даша сейчас словно назло вглядывалась в толпу, пусть и была она за машиной, которая стояла рядом с дорожкой.       Лучше бы вырваться, убежать, не вспоминать. Забыть что вообще эти полгода были.       — Какая же ты сука, Даша.       — Сам-то че? — она повернется обратно спиной к тропинке, — У меня тоже подружки есть и я тоже могу сливаться, как и ты к своим.       — Ты ничего не путаешь? Такое ощущение, что тебя не воспитывали совершенно.       А она даже не повернется. Проглотит сказанное, чтобы выдать:       — Ну да, не воспитывали, — вглядываясь уже в небо скажет Даша, — Мне некогда было, я на олимпиады батрачила, чтобы сюда поступить.       — Решила повыпендриваться, что сама всего добилась?       — Не, я ничего не добилась, — снова уведет взгляд, — Если бы я добилась, то я бы как ты меняла бы себе мальчиков, как перчатки, возила бы их на иномарке и покупала бы им шоколадки.       — А я думал ты нормальная.       — Нет, я конченная.       И снова окажутся в тупике. Ей богу, занятие крайне нудное. Выхода нет, так и остается стоять, глядеть в светящиеся окна и наблюдать, как там живут жизнь. Даша все равно не знала, что ей говорить на все это и как должно выглядеть это «правильно». Пусть Витя думает над своим правильно, она уже была в курсе, что у него семья, в отличии от Дашиной хотя бы в здравом рассудке, а не в пьяном угаре. Она и так о многом умалчивает, чтобы соответствовать его «нормально». У нее нет желания доказывать сытому свою голодуху. Так врать умеют только неблагополучные дети. Сначала они врут в классе, что на самом деле дома у них тоже есть дорогие вещи. Даша так в начальной школе врала, что у нее есть красные туфельки, как у одноклассницы Гали, просто мама в школу носить не разрешает — испортит. Дальше у таких детей вранье начинает превращаться в ответ на вопрос — «а все ли хорошо дома?».       И хорошо помнила, как мамаша этой гребанной Гали настучала в опеку и к ним полгода заглядывали домой. И также на всю жизнь запомнила, что врать о том, что сыт-одет-обут совершенно нормально. Возможно в этом и существовала основная причина, по которой Витя начинал ощущать вранье, каждый раз тыкая, что врет она хреново.       Зато сейчас можно говорить правду и за это ничего не будет.       Пусть подавится своим «правильно» и «прилично». Ей не быть нормальной по определению.       — Подружки у тебя дебильные, — снова начнет Витя, — Одна краше другой.       — А я их люблю, — наконец найдя свое окно среди всех остальных ответит Даша, — Будь проще, может и люди потянутся.       — Когда ты думать начнешь, что говоришь, тогда может и буду проще.       — Как дед ворчишь, честное слово, — скажет она, — Ну не умею думать, садись в машину и уезжай.       А затем снова развернется в сторону тропинки. Потому что Витя прекрасно понимал, что он обижает, а Даша просто отвечает такой же едкостью, не сдавая территорий, линия фронта не двигалась. Она становилась только глубже в землю, расширяясь, но тем не менее — не двигалась. Ответа на вопрос, зачем он стоит и ждет неясно чего, Витя бы не смог назвать. Даша бы идентично не ответила. Просто хотела, чтобы в очередной раз это решилось за нее. Ей было бы проще чтобы он снова послал куда подальше, сказал, что ничего серьезного нет и все это баловство.       — Ты че пялишься, козел?! — крикнет Даша кому-то вдалеке.       — А че нельзя? — крикнет ей силуэт на расстоянии, как минимум десяти метров, если не больше.       — Рот закрой и иди куда шел, — уже чувствуя, как ее тащат за локоть назад, — К подружке своей пиздуй.       — Настя тебе ничего плохого бы не сделала.       — Твоя ебучая Настя только еще в лифте не написала, что я шалава.       К такому повороту Витя был и готов и не готов. В целом, это было даже очевидно, что таким мракобесием занималась бы сугубо девочка. И судя по всему даже не за дело, а просто от расстройства. Но в этой перепалке для него был скорее плюс, чем минус. Хотя бы можно было понять, чем на местности дышит Даша. Но погружать ее ответно Витя не хотел. Прямо совсем.       Кончится хуже, чем в январе.       И потеряет как Фила.       — А че ты нервная такая? — крикнет у здания пацан.       Совершенно наглый, если так подумать. Но вмешиваться Витя не будет. Тут важнее наблюдать.       — Я же сейчас пойду! — ответит Даша.       А затем схватится за снег, который походил скорее на лед, развернется и кинет, вслед за уходящей фигурой, которая попятилась назад, едва Витя обернулся. Еще очередная правда, где Даша крыла матом какого-то парня. Далеко до интеллигенции, с которой водились его пацаны. До замудренных слов, которыми общалась Сашина Оля, как до Китая раком. И в какой-то степени это хотя бы понятно. И что ему понравилось больше, все равно не решит.       — Что? — наконец за все это время в глаза посмотрит, — Давай, комментируй, я же быдло.       — Да не, — уже спокойно ответит Витя, — Заслужил же.       — Правильно его осенью отпиздили, мало видимо было.       Теперь всплыла осенняя потасовка с ее мелкой соседкой, которая скорее на третьеклашку походила. Чем дальше в лес — тем больше дров. Думать о том, что может случиться еще уже как-то не по себе. И нет, при всех его знакомых Даша была откровенным партизаном, который не сдавался на диалог. Оно и к лучшему. С января он сам себе верить переставал. Не то чтобы он обиделся после этого покушения. Просто отчего-то захотелось совсем все скрыть. Будто бы и не было причин что-то обозначать.       Потому что Даша, блять, неуправляемая.       — В курсе почему? — спросит он.       — Почему отпиздили? — теперь уже очередь Вити глядеть куда-то вне, — За все хорошее.       И корчила святое неведение. А что еще можно сделать в такой ситуации? Сказать спасибо? Дичайший бред. Все это в очередной раз являлось тем, из-за чего взыграла эта неадекватная гордость. Пусть только скажет и уточнит, что именно он для нее сделал. Но тогда все это лишь подтвердит эти философские разговоры с Ксюшей о том, что ровесники в такой ситуации — человечки бесполезные. Он ведь тоже не перешагивает через свои убеждения. Значит и Даша в это не уподобится.       Он ее и так достал своим вопросом, что ей в очередной раз не так. Ей как раз вчера проели мозг о том, что каждый раз она слишком громко молчит. Она даже украшением стола не является. Ее держат где-то на периферии. И это только подогревало ощущение того, что она одна одна из.       Из какого количества — загадка.       Узнавать это придется только гаданием на картах. Хотя этой ерундой Даша позаниматься еще не успела.       — Не, ну если ты кого-то нашла, то ты уже скажи.       Даша аж в ступор впадет от такого вопроса. Стоит и глазами хлопает, корча дурочку. Хотя на деле скорее и вправду ошарашена таким вопросом. Это ее прямая обязанность такое спрашивать. Теребит ремешок маленькой сумочки, в которую влезли лишь паспорт и пачка сигарет. Словесный понос кончился таким несуразным вопросом. Пусть еще спросит, как она себя чувствует, когда он тут рядом за локоть держит.       — Ты че ревнуешь?       Ей от взыгравшей Витиной сентиментальности аж поплохеет. А ему поплохеет от того, насколько несерьезно она сейчас это воспринимает. Вите аж самому себе треснуть захочется, что образ разрушился одним вопросом. Подумает еще, что на самом деле правда потерять не хочет.       Нельзя бабам такие вещи показывать — сядут на шею и не слезут.       — Нет.       У нее аж смех нервный вырвется. Даже стыдно в какой-то степени станет, что на такой душещипательный вопрос заржала. С другой стороны — сколько отрицал, что у них не просто сумбурный секс, после которого разбегаются по разным уголкам, словно стыдясь от такого греха. Месть коварна, но безопасна. Только чужие нервы ответно потрепать однако приятно.       — Знаешь чей ответ? — продолжит нервно хихикать.       — Да иди ты, — Витя аж отодвинется, — Пришибленная. Аргумент знаешь чей?       — Да, — она наконец поднимется, прижимаясь ладошками к капоту. — Шлюхи.       — Молодец, садись — пять.       На этом все разговоры закончились. Витя все равно не знал, что добавить, а точнее даже думать об этом не собирался. Слишком энергозатратный процесс — сидеть и думать о том, кто виноват и что делать. Ему и не нужна эта оседлая жизнь, где придется соблюдать все каноны. В таком формате хотя бы обманывать не придется. Все это превратилось в состоянии, где не получается обманывать, а умолчать еще можно. Да и в целом претензий видеть не хотелось. Кольца нет, значит и обязанностей нет — вот и вся логика.       А Даша так и не смогла из какого такого чувства терпит который раз такой идиотизм. Сотню раз сказала прекратить, но каждый раз тащили за шкирку на законное место. Хотя какое оно законное? Скорее чуть пригретое. Прикусит язык, чтобы не выдать собственное недовольство. Знает прекрасно, что в таких местах заткнуться нужно и не отсвечивать.       Выученная формула подобная уравнению Лапласа — без права на лишние колебания и с единственно допустимым решением.       — Все, я замерзла, — выпрямится она.       — И что даже в машину не сядешь?       — Концертная программа на сегодня окончена, присылайте письма в нашу редакцию с предложениями и пожеланиями.       — Тюльпаны забери.       — Спасибо, что не желтые.       — Не, желтые будут, когда довыебываешься.       — Хорошо, обязательно довыебываюсь.       Даша отныне представляла собой ходячий облом. Но если так выглядит это серьезно, то можно и потерпеть. Странные изменения все-таки пришли к весне. Побежит, словно ошпаренная, нервно хихикая, как пятиклашка, дернувший за косичку одноклассницу.       Безнаказанность, однако, бывает приятной.       — Какого черта это было?       Ксюша вилась фурией, с крайне недовольным видом. Даша в этом всем видела что-то материнское. В последний раз так на нее кричала мама в февраля, когда попросила объяснений за дорогие шмотки. И судя по всему Ксюши наезд состоял в этой же мотивировке. Сторону Вити она заметила размыто. Но было ясно, что его точка зрения крайне обиженная.       А мужики вообще способны обижаться еще сильнее, чем девчонки.       — Я твою честь отстаивала, а ты просто взяла и уехала с ним, — дернет цветочки Ксюша.       — Ксюша, давай снизим тональность!       — Нет, ну где это видано!       И при всем этом недовольстве, она на автомате начнет готовить тюльпаны в банку. Так было всегда — Ксюша кричит, но Ксюша продолжает что-то делать. Коля, собственно, так и пропал. Хотя с ним история очевидно предсказуемая. Стал конкретным подкаблучником. И подходить к нему Даша как-то не особо и хотела. С Ксюшей она живет. Еще и подушкой придушит за такие выкрутасы. Узнала бы, что до сих пор на переменах болтает в пустых аудиториях с Мальцевым — там бы кричала еще больше, чем сейчас.       Хотя…       Ксюша при любом бы раскладе верещала, уж такая у Серебряковой натура.       — Он извинился.       — Правда что ли? Как жаль, но мне на это все равно, — стукнет по двери Ксюша.       — А еще я кинула в Рому ледышку и даже попала.       — Ну хоть какая-то хорошая новость.       — Ксюша, мы реально просто поговорили внизу!       — И все?       — И все! — Даша рухнет на койку, — Договорились встретится в воскресенье вечером.       — Почему в воскресенье? Завтра суббота.       — Он узнал, что у меня в субботу лекции и решил, что мне на них нужно ходить. Дебилизм!       Какая-то паршивая и приторная чушь. Люди не меняются. А быть может просто она изначально не знала Витю. Какой-то бред. Даже думать об этом неудобно. Слишком много разочарований за три месяца 97-го. И дальше хуже. На хорошее настраивать себя — заведомо надевать розовые очки.       Она ему не верит.       Пусть сколько угодно убеждает, уговаривает и обещает. Ко всему этому Козлова начинала относиться с обдумыванием. И желательно на два раза. Придумать следующий план отступления. Неизвестно, когда ей устроят дубль два январского конфликта.       — Подожди! — вскочит с кровати Даша, — Вот только не говори, что ты планы на нашу комнату имела?!       Ксюша вдруг закраснеет. Кто-то, а врала она еще хуже, чем Даша. Хотя Дашино вранье какого-то черта умел ловить только Витя. Ну и мама. Но с мамой все понятно. А тут вообще какая-то херомантия.       — А что? Ну извините — не миллиардеры.       — У Никанорова есть дача, — начнет загибать пальцы Даша, — Потом квартира все-таки. А еще машина! У него есть знаешь ли Волга. Ладно, не май месяц, но все равно! Наташа для тебя шутка?       — Наташа на работе, а ты могла и сходить погулять, раз уж ты помирилась.       — Зашибись! — хлопнет в ладоши Даша, — Может мне презервативы вам покупать? Мало комнаты. Обидно знаешь ли!       — Зажралась ты, Дашенька, — и хлопнет дверью.       Другого ожидать и не было нужно. Кто еще зажрался? Ей может быть впервые в жизни повезло. Да! С нервами соплями и мозолями, но тем не менее с голоду она уже не подыхала. Зато в детстве полыхала. Значит и сейчас можно было наконец оторвать заслуженный кусок каравая.

***

      — А если я его разлюбила? Раз у меня не дергается ничего внутри?       — Слава богу. Даша только глаза закатит на эту фразу. В целом все ожидаемо. Она и не должна была получить другого ответа. Особенно от Виталика. Ну, нет у нее привычных мурашек, когда объекту симпатии чушь городишь.       — А если серьезно?       — Думаю ты просто заебалась.       В очередной раз включали конспирацию. Правда сомнительную. Сидеть в алее, напротив корпуса уже было можно. Оттепель разогрела асфальт и порадовала капелью. Причин торопиться в общагу она не видела. Даже с условием того, что все вроде как устранилось. Там все словно на виду, припорошенное словом правильно. И ощущалось оно понарошку. Не настоящим.       — Наташа уйти хочет из клуба, правда…       — Правда у нее не получится, как и у тебя, — он швырнет фильтр от сигареты в урну справа от лавочки; — Вы недооцениваете влиятельных людей.       — Ты к чему? Почему ты каждый раз говоришь так, будто бы надо мной большой брат?       — Потому что это правда.       Даша подожмет губы. Как будто бы ей это нравилось. Кому она доказывала собственную самостоятельность? Себе или Вите? Хотя какая к черту разница, если попытка вышла проваленной. Чисто фактически она перепрыгнула сама себя и ударилась затылком об потолок. Правда этот потолок был лишь относительно ее. Он был чужим и ударяться было больно. Какая может быть романтика в вопросах самостоятельности? Только зачем столько много суетных действий? Чтобы доказать что?       — С Наташей все понятно, она нужна в клубе, и это чисто коммерческий интерес. Но какой коммерческий интерес может быть от меня? Виталь, я не приношу выгоды, я сугубо разоряю.       — Сама подумай? Ты — находка для влиятельного мужика. Образование, красивые ножки и отсутствие крыши.       — Я не вещь.       — А я что доказываю, что ты вещь? Я говорю, как все устроено. Живи кайфуй и проси новую шубу. А то че как лохушка всю зиму в одной?       — Она десять тысяч стоила!       — Я утрирую! Время вообще какое-то странное. Но ты подумай о другом… Точнее ты наоборот можешь не думать.       — Ты накуренный что ли?       — Да ну тебя! — он вскочит с лавки, — Вот представь, что ты… Я забыл как звали жену Майкла Корлеоне.       — Мне Сонни нравился, у него хуй большой.       — С тобой серьезно, а ты как черт знает кто! Я это все к чему? К тому, что у тебя есть своя роль. И твоя роль состоит в том, чтобы молча наблюдать и радоваться благам божьим. Если так сказать, конечно, можно.       — Спасибо, но все равно звучит сомнительно.       — Просто согласись, что история с твоим бандосом именно такая, — Виталик вернется на лавку, — Знаешь, это как с гипперопекающей мамашей. Она тебя любит, но неадекватно.       — Ты предлагаешь смириться с тем, что он так боится серьезных отношений? Я уже тебе сказала, меня этот цирк с кошками и мышками начинает раздражать. Ему в очередной раз взбредет какая-то чушь в голову и меня выставят. Знаешь ли, мне двадцать один скоро, стабильности хочется.       — А кто не хочет? Я бы на твоем месте переживал, что каждый твой шаг контролируется.       — Я тебя умоляю, заняться ему нечем? Куда контролировать, если он только через полгода решил, что вот теперь у нас точно отношения.       — Не буди лихо, пока оно тихо. Бля, Даш, у тебя отец пол жизни сидел, ты думаешь у таких персонажей мозг работает не в понятиях?       — Отцу фиолетово было на мое поведение, пока я олимпиады писала. Сравнение хуевое.       — Я к другому веду. Почему отец у тебя так много сидит?       — Ты че меня щас лечить будешь?       — Делать мне нечего, — он полезет за новой сигаретой, — Он в системе, где все от ходки до ходки. И ты теперь тоже в системе. Будешь жить от передряги к передряге. Если конечно этот Витя не присядет случайно.       — У меня еще ребенка нет, а меня уже личностью не воспринимают самостоятельной. А что дальше? Стану красивой запонкой на рукаве?       — А ты хотела и рыбку съесть, и на хуй сесть? Не, мимо.       — У нас уже конспирация такая, я тебе что? Штирлиц?       — Да, — наблюдая, как Даша лезет в чужую пачку сигарет скажет он, — А че? Ты знала, что Люберецких постреляли недавно? Точнее сначала постреляли, а оставшихся в тюрягу засадили. Вот и думайте, Дарья Ивановна.       — Ну все, Мальцев, как узнаешь, что будут стрелять — звони. Бронежилет надену и каску.       — Обещаю.       И почему-то смешно это уже не звучало. Скорее как очевидная правда. Настолько очевидная, словно назвали цифру четыре на вопрос — сколько будет дважды два. Хотелось бы удивляться хоть на каплю. Но все это было настолько обыденным, что даже грустно не становилась. Если бы у Вити еще рот закрывался, когда сравнивает и объясняет свой коллектив веселых и находчивых. Еще раз скажет и начнет делать все в ответ. Обязательно расскажет про всех кавалеров и какие концерты устраивали ей в Новосибирске. А то присел на уши с консерваторией и искусствами.       Она тоже не пальцем ебанная, устраивала галереи на полях в тетрадках и подпевала в десять голосов под гитару. Фальшиво? Фальшиво. Зато от души.       — Что с ребенком? Ну с Ильей.       — Орет, как резанный, аж уши закладывает. Ты думаешь я просто так на все лекции хожу? Попрек горла уже вся эта история с семьей, — он аж отвернется, — Так что оттягивай этот момент до последнего.       — А че такого? То есть шубу ты говоришь, что надо просить, а как…       — Даша, это только звучит красиво. А дальше после цветочков будут ягодки.       — Ты на мою мать сейчас похож. Тоже запугиваешь бытом.       — Даша, я говорю правду. В кого ты превратишься если…       — Если что? — теперь уже Даша поднимется с лавки, — Ладно, давай закругляться, — она схватит сумку и готовясь уйти все-таки напоследок ляпнуть, — И ревновать меня не надо.       Идиотизм какой-то. За двадцать четыре часа уже третья такая сцена. Не хватало только, чтобы еще и Наташа, придя с работы, такой цирк устроила. Ее даже Ксюша успела приревновать. А с Мальцевым вообще откровенная ересь. Ему ли пиздеть о том, в кого она может превратиться, если случайно что-то серьезное заимеет. Сам женился по залету, а еще лечить начал. Нет, однозначно пора закругляться. Ничем хорошим общение с женатыми не кончается.       Народная мудрость, так сказать.       Боятся о том, кем она может стать в этом заведении под названием «брак», откровенно сказать — рановато. Ей еще даже статуса хотя бы «подружки» не дали. А уже начали и за здравие и за упокой. Плевать она хотела. Имеет ли Даша, в конце концов, право жить для себя? Впрочем, она с самого начала жила сугубо для себя. Воспитывала себя сама, учила тоже.       И указывать ей никто не будет.       Так прямо в этот момент и решит.