Глава 14: Дела корпоративные

​28 ноября 1941 года 9:30 по Стокгольму. Конторские помещения «Nils Setterwalls Advokatbyrå», Стокгольм. Самарский Сергей Иванович. После памятной записки Борга и ответа Москвы про встречу первого декабря можно было наконец переходить от разговоров к бумагам и деньгам. Полтора миллиона уставного капитала в комплексе обсуждали легко. Здесь, перед банком, лёгкость кончалась. Явиться с чемоданом свеженапечатанных крон под всю сумму означало отдать кассиру работу на пять минут: сверить серии. Купюры одним тиражом, близкие пачки, слишком ровная история для эмигрантов с нансеновскими паспортами. После этого будет уже не до аренды теплиц. Поэтому в лоб мы не полезли. Полтора миллиона собирали заранее, тремя почти равными кусками, ещё до выхода в Стокгольм: золото на примерно полмиллиона по прикидке Борга, восемь слитков с бумагами, которые он уже видел; доллары и швейцарские франки под нашу легенду; и кроны, напечатанные не одной сменой, с разбросом серий, часть состаренная по-честному. Платину в капитал не пускали, серебро держали мелким запасом под расходы. Все три куска несколькими рейсами через портал свезли под Эребру ещё в период подготовки. В город на двадцать восьмое брали не капитал, а оборот на жизнь, гонорар и первый маленький обмен. Остальное пускать в систему по частям, чтобы ни один кассир за один присест не увидел у нас ни типографию, ни валютный склад, ни полтора миллиона одной кучей. Утром мы снова сидели в том же кабинете у Густав-Адольфс-торг. На столе лежали уже не наши чемоданы и не царские свидетельства на слитки, а договор на юридическое сопровождение и пакет на учреждение общества. Учредителями по закону выступили пятеро: сам Борг, двое его коллег, конторщик и бухгалтер. Акции в день внесения общества в реестр передавались нам. Я числился заместителем, с ясным пониманием, что серьёзную бумагу за общество я подписать не смогу. Гонорар за учреждение составил те самые две тысячи. Мы оплатили кронами из оборотной пачки. Борг пересчитал без лишних слов, расписался в получении и только потом, уже собирая бумаги в папку, перешёл к сегодняшнему расписанию. — «Банк. Личные счета на учредителей, расчётный для общества как только реестр подтвердит регистрацию. На жизнь и расходы положите сразу. А вот доказывать полтора миллиона одной сумкой я вам не советую. Касса такое запоминает.» — «На слитки мы всё ещё рассчитываем», — сказал я. — «Отдельным днём, как вы писали. Кроме того, часть средств у нас не в кронах. Доллары, франки. Сегодня небольшую долю обменять, остальное потом.» Борг отложил ручку и посмотрел на меня уже внимательнее. — «Тогда тем более не торопитесь. Handelsbanken валюту принимает, это их работа, не вокзальный ларёк. Курс поставят свой, и в книге останется запись, кто что принёс. Для людей с вашей легендой это даже приличнее, чем тащить через кассу один шведский миллион якобы из чемодана. Только не вздумайте сдавать всё за один визит, и держитесь подальше от стерлингов и марок. Нейтральный банк их тоже видит, но смотрит уже иначе.» — «Стерлингов нет», — сказал я. — «Марок тоже. И вываливать всё сразу мы как раз не собирались.» Он кивнул, будто услышал наконец разумное предложение, записал себе коротко и поднялся. — «Тогда идём. Я предупредил, что будем до полудня.» * * * 28 ноября 1941 года 11:15 по Стокгольму. Svenska Handelsbanken, Стокгольм. Самарский Сергей Иванович. Банк встретил нас запахом воска, бумаги и того особого спокойствия, какое бывает только у учреждений, переживших не одну чужую войну на своей нейтральной земле. Высокие окна, тёмное дерево, за стеклом кассы люди в нарукавниках. Борг шёл чуть впереди, как человек, которого здесь знают не по громкому имени, а по тому, что он приводит клиентов и потом за них отвечает. Мы четверо держались сзади так, чтобы не выглядеть ни охраной, ни похоронной процессией. В сумке у Фокина лежала как раз та оборотная смесь. Двадцать пять тысяч крон, три тысячи долларов и четыре тысячи франков. На фоне полутора миллионов это выглядело почти скромно, и именно так мы и хотели. Борг представил нас коротко, без биографий, и сразу развёл два окна. Сначала касса. Кассир, мужчина лет пятидесяти с лицом человека, который за день видит сотню чужих историй и ни одной не запоминает, попросил разложить кроны. Пересчитал. Пощупал края. Одну поднял к лампе, сверил водяной знак, отложил, взял другую. На секунду мне показалось, что он задержится на номерах дольше, чем нужно для вежливости. Фокин стоял чуть сбоку и смотрел не на нас, а на эти руки. Елена держала сумочку так, будто в ней были не перчатки, а последний аргумент. Туров, как обычно в чужих кабинетах, нашёл пальцами край стола. Кроны приняли. Без вызова старшего и без соседней комнаты. Две тысячи из той же пачки уже утром ушли Боргу гонораром, тысячу оставили на руках, на счета с кассы легло двадцать две. Потом валютное окошко. Борг сказал только, что клиенты его и сумма небольшая. Доллары и франки пересчитали, назвали кроны к зачислению на счёт. Вышло хуже наших ночных прикидок, как и следовало ждать, но в пределах терпимого: чуть больше четырнадцати тысяч. Легенда политэмигрантов с деньгами семьи хотя бы совпала с тем, что лежало на столе. Наши спецы в комплексе, вынужденные заняться фальшивомонетчеством сразу на нескольких валютах, с видимой сегодня частью работы справились. Банку придраться было не к чему. Дальше бумажная часть. Личные счета на пятерых учредителей из конторы, расчётный для материнской компании с отметкой о внесении общества в реестр. Полный уставной капитал сегодняшней суммой не закрывали и не собирались. Здесь каждое слово требовало чужой подписи. Мне протянули ручку на бумаге, где моя роль была скорее присутствием, чем правом. На двух предыдущих Борг даже не повернул лист в мою сторону. — «Здесь расписываюсь я», — сказал он спокойно, без торжества. — «Вы распишитесь здесь, как лицо, подтверждающее внесение. Не путайте одно с другим.» Когда мы вышли на улицу, я ещё раз сложил цифры. Двадцать две тысячи с кассы плюс четырнадцать с небольшим от валюты. На счетах к концу визита крутилось около тридцати шести тысяч крон. Против полутора миллионов на бумаге это был не капитал, а деньги на карманные расходы. Именно так и надо было выглядеть в начале. Тысяча в кармане шла на ужин и на то, чтобы не выглядеть людьми, которые после банка идут через весь город с пустыми руками. Елена тихо, почти без движения губ, сказала по-русски: — «Прошло.» — «Пока одна сторона», — так же тихо ответил я. — «Слитки ещё впереди.» * * * 28 ноября 1941 года 20:40 по Стокгольму. Ресторан «Золотой мир», Стокгольм. Самарский Сергей Иванович. Борг возился с нами весь день, и вечером, после того как большая часть наличности легла на счета, пригласили его отметить начало дела в местный ресторан «Золотой мир». Остальные ушли в гостиницу раньше. Сидели мы вдвоём. Бренди было немного, разговора больше. Зачем ему таскаться с нами по банкам вместо конторы, я понял ещё днём: человеку, который потом расписывается за нас перед кассой, спокойнее самому видеть, откуда берутся цифры. Именно там, уже не напротив кассира, я и сказал то, к чему мы шли ещё с двадцать шестого. — «Гектор, нам нужно будет продать приблизительно сто килограммов золотых слитков. Те самые, документы на которые вы уже смотрели. Платину, как вы советовали, не трогаем.» Он немного нахмурился, закатил глаза к потолку, что-то считая в уме, и потом выдал: — «Для мирного времени сумма не очень большая. Наверное, лет десять назад вы могли бы по частям обменять всё это добро в том же коммерческом банке, но времена изменились, поэтому предлагаю завтра собраться у меня в офисе, часам к одиннадцати, и пойти в Риксбанк. Они точно смогут обменять такой объём достаточно быстро. Если, конечно, всё в порядке с документами.» — «С документами у нас то, что вы уже читали», — сказал я. — «И ответ на вопрос о происхождении мы приготовили, как вы просили в памятке.» — «Хорошо. Только помните. До стола я вас доведу. Отвечать будете вы. И ещё раз то, что уже писал. Металл войдёт. Обратно без разрешения не выйдет.» — «Это мы помним очень хорошо, Гектор.» Вопроса, зачем нам столько золота в королевстве, из которого его нельзя увезти, он снова не задал. За это я был ему отдельно благодарен. Некоторые вопросы, не заданные вовремя, тоже стоят денег. * * * 29 ноября 1941 года 11:20 по Стокгольму. Риксбанк, Стокгольм. Самарский Сергей Иванович. На следующий день мы отправились в Риксбанк. Борг шёл рядом, поглядывая на часы чаще обычного. Если коммерческий банк ещё изображал вежливое обслуживание, то здесь эту игру никто не разыгрывал: посетителя тут принимали, как принимают документ на экспертизу, и любезность в процедуру не входила. Пришли мы уже не с кронами, а с тем, ради чего вчерашний ужин и затевался. В чемодане у Фокина лежали золотые слитки и комплект бумаг: русские свидетельства золотосплавочной лаборатории монетного двора в Петербурге и подтверждение Credit Suisse. Платину оставили в гостинице. Борг ещё позавчера сказал, что золото это деньги, а платина сырьё, и спрашивать о ней будут иначе. Говорил я. Слитки и папку нёс Фокин. Так мы решили ещё ночью. Безопасник несёт, председатель объясняет, юрист стоит рядом и не даёт нам сказать лишнего раньше времени. Проверки сертификатов и сверка номеров заняли первый час с лишним. С одной стороны нам помогало то, что Российской Империи уже нет и телеграфировать «в центр» для подтверждения некуда. С другой стороны Credit Suisse готов был подтвердить только оригинальность сертификатов и на этом остановиться, сохраняя банковскую тайну. В общем, умельцы в комплексе хорошо постарались не только с купюрами. Потом пришёл тот самый вопрос, о котором Борг предупреждал ещё двадцать шестого и который он вчера вечером ещё раз попросил не импровизировать. Клерк лет сорока, с аккуратными ногтями и лицом без любопытства, спросил ровно: — «Где металл хранился с тысяча девятьсот семнадцатого года?» — «В закрытом вкладе в Цюрихе, на имя семьи», — сказал я. — «После семнадцатого года вывезти его в Россию было нельзя. Семья эмигрировала. Пакет не вскрывали. Банк состава не проверял. Подлинность свидетельств Credit Suisse подтвердил.» Он записал. Не кивнул и не усомнился вслух. Спросил ещё раз вес, ещё раз номера, ещё раз, на чьё имя пойдёт выручка. Борг назвал реквизиты вчерашних счетов. Ещё час ушёл на взвешивание и внутренние визы, которых мы не видели. В конечном счёте нам выдали деньги. На улице Фокин первый раз за день позволил себе короткую улыбку. — «Ещё один вопрос закрыт. Думал, с металлом будет сложнее или хотя бы дольше.» Я, наоборот, был задумчив. Деньги нам выдали, и как раз поэтому мы начинали светиться у всех, кому положено замечать такие суммы. Полмиллиона в золоте, да ещё с такой, по правде сказать, хлипкой историей происхождения. К вечеру двадцать девятого общество уже было в реестре, а акции у нас на руках. Моя подпись на серьёзных документах по-прежнему ничего не стоила. На счетах лежали вчерашний оборот, обменянная валюта и свежая выручка за металл. До полутора миллионов было ещё далеко, и это нас устраивало. Кандидата в генеральные директоры Борг обещал привести в начале недели. * * * 3 декабря 1941 года 11:00 по Стокгольму. Конторские помещения «Nils Setterwalls Advokatbyrå». Самарский Сергей Иванович. Антон Аксель был ровно таким, каким его обещал подобрать Борг. Худой и лицом, и всем телом, серые глаза, тёмные волосы. Увидишь в толпе, и долго образ этого человека в памяти не задержится. Спокоен, рассудителен, успел поработать в банке Карнеги, где сопровождал частных и корпоративных клиентов. Во время четырёхчасового разговора Фокин почти не вмешивался. Сидел с блокнотом, составлял психологический портрет и только изредка задавал вопрос так, будто проверял не кандидата, а нас. Мы не посвящали Акселя в происхождение капитала и в стратегические планы, но обрисовали среднесрочную перспективу. Выпуск и лицензирование лекарственных препаратов, которые уже патентуем, и производство долгохранящейся пищи из водорослей и грибов. Он кивал так, как кивают люди, умеющие не доспрашивать вслух. — «Почему ушли из банка?» — спросил под конец Фокин, не отрываясь от блокнота. — «За семь лет меня дважды обошли с повышением», — ответил Аксель ровно, без обиды в голосе. — «Третьего раза я решил не дожидаться.» Сам он за четыре часа задал о деньгах один вопрос, и вопрос этот был не о происхождении капитала. — «Если совет акционеров и директор разойдутся в оценке сделки, чья подпись решает?» — «Совета», — сказал я. — «Хорошо. Тогда такие решения я хотел бы получать на бумаге.» В коридоре Фокин сказал коротко: — «Берём. На год. Дальше видно будет.» Контракт подписали в тот же день. С этого момента ~~зиц-председатель~~ генеральный директор Аксель мог ставить подпись за общество, а я остался заместителем и решал, куда эту подпись направить. Схема бесила ровно настолько, насколько работала. * * * 5 декабря 1941 года 8:05 по Стокгольму. Поезд Стокгольм — Эребру. Самарский Сергей Иванович. Пятого мы с Акселем поехали принимать ферму. Я, признаться, ждал, что первую неделю новый директор будет осваиваться и подписывать подложенное. Вместо этого на столике между нами лежала папка с закладками, на каждой закладке дата, под каждой датой цифры, и Аксель докладывал по порядку, ни разу в папку не заглянув. Собрана она была, как я быстро понял, для меня: сам он держал всё в голове. — «Gusums Bruk», — начал он, когда за окном кончились пригороды. — «Десять простых цилиндрических чанов из покупного листа нержавейки, по чертежу господина Турова. Заказ контора Борга разместила ещё до меня, я принял его вместе с остальными делами. Все десять уже в теплицах, сегодня подписываем приёмку.» — «Быстро. Я готовился ждать до Рождества.» — «Завод почти триста лет делает латунь, проволоку и булавки, чан для них та же работа по чертежу, только без ювелирной точности», — он говорил без выражения, как читают накладную. — «Война подрезала им экспорт, живой заказ с предоплатой взяли охотно. И везти до Эребру недалеко.» — «А слесаря не удивились, зачем эмигрантам десять пищевых чанов?» — «Удивление я не оплачивал», — Аксель перевернул закладку. — «Для гусумских слесарей это просто удачная неделя.» Для того, кто ждёт станок из Германии месяцами, такая неделя и вправду выглядела чудом. Русский у Акселя был домашний, кухонный, старше его самого: родители увезли этот язык из России в девятьсот пятом и с тех пор не обновляли. «Контора», «приказчики», «извольте» — в его исполнении наши общества звучали солиднее, чем были. Про восемь чанов под морскую воду в сухопутном Эребру он спросил единственное: по какой статье проводить концентрат, сырьём или удобрением. Вопрос был не «зачем», а «куда записать», и я начинал понимать, за что его рекомендовал Борг. Эребру он одобрил и сам: город достаточно большой, есть банковское отделение, аренда дешевле стокгольмской. Про то, что город лежит примерно посередине между Стокгольмом и нашей субточкой A-1.1 и что для нас это в первую очередь логистика, знали только мы. * * * 5 декабря 1941 года 11:40 по Стокгольму. Арендованная ферма под Эребру. Самарский Сергей Иванович. Землю для дочернего АО «ТАУ.Пища» мы арендовали: о покупке, после всего сказанного Боргом, даже не заикались. Ферма оказалась ровно тем, за что платили. Дом, где можно жить, целые теплицы, земля средней паршивости, которой мы и не собирались доверять пшеницу. Елена Соболева, ответственная за «ТАУ.Пища», встретила нас у ворот с тетрадью в руках и повела по хозяйству без предисловий. Две из десяти теплиц были заняты. В восьми чанах стоял концентрат из комплекса под морскую воду, в двух остальных плескалась пресная из скважины на участке. В будущем концентрат можно будет варить самим: морская вода, известь и верный техпроцесс. Аксель первым делом обошёл все десять чанов, сверил клейма с накладной и подписал приёмку у мастера, приехавшего из Гусума. Только после этого он позволил себе слушать про урожай. И вот мы стоим между чанами, и Елена расписывает посадки по делу, без доклада совету. — «Из морских берём ламинарию, носток и анфельцию», — она показывала чаны, как показывают грядки. — «Морскую капусту можно есть хоть свежей. Из ностока выйдет мука, лепёшки из неё долго лежат. Анфельция даст загуститель вместо желатина, в войну вещь практическая.» — «А пресные?» — «Хлорелла и спирулина. Йод, белок, железо, годится и людям, и скоту, с комбикормом и без.» За простыми словами стояли культуры далеко не дикие: хлорелла — штамм ИФР №С-111, спирулина с её витамином B12, которого в карточной Швеции днём с огнём не сыщешь. Тот самый урожай, ради которого Елену и отправили: комплекс нуждался в том, чего вертикальные фермы под искусственным солнцем давали мало. Аксель слушал не перебивая, и вопрос задал не про водоросли. — «В королевстве карточки, хлеба и молока не хватает самим хозяевам нейтралитета. Продукт, которого нет в привычной корзине, вызовет меньше зависти и больше любопытства», — он ещё раз оглядел чаны. — «Хороший товар для плохого времени. Только в бумагах не называйте её капустой: капусте любой лавочник знает цену, а ламинарии — нет.» У ворот он остановился ещё раз. — «И наймите местных хотя бы на чёрную работу. Соседям при карточках нужны кроны. А о ферме, куда не пускают никого из округи, заговорят раньше, чем вы соберёте первый урожай.» Наши мнения совпадали, хотя шли мы от разного: он думал о вывеске, я о секретности. Совет пригодился быстрее, чем я ждал. Морские пошли уверенно, пресноводные в первые дни выглядели вяло, и Елена решила, что между двумя пресными чанами нужна циркуляция хотя бы раз в два-три дня. Трубу и ручной насос помогли поставить местные из Эребру, а с соседней фермы каждые двое суток стали приходить подростки. Проверяли поросль, качали воду по её инструкции, уходили. На вид это дыра в секретности, и дыра настоящая, если пускать их к штаммам, к радиоточке и к разговорам по-русски. Но инструкция у Елены написана так, будто речь о поливе капусты. Да и нанимать больше некого: взрослые мужчины либо на сборах, либо ушли на заводы и в береговую оборону, на хуторах остались старики, женщины и школьники. Кто спросит, тот услышит про корм и удобрения. Секрет бережёт не глухой забор, а скучный вид. Первый урожай из чанов ждали через три недели, грибы в других теплицах через две: компоста было мало, быстрее не выходило. Елена осталась жить на ферме. Радиоточку спрятали в подвале дома, и в подвал Акселя, разумеется, не водили. * * * 8 декабря 1941 года 16:20 по Стокгольму. Особняк ГК «ТАУ», предместья Эребру. Самарский Сергей Иванович. Для лаборатории и головного офиса арендовали особняк на окраине. Гостевой дом идеально подошёл под небольшое производство запатентованных лекарств, в самом особняке сели Аксель, бухгалтер от «Setterwalls» и трое наших. Связь с Еленой держали через вторую радиоточку в нашем подвале. За «ТАУ.Медицину» отвечал Туров. Химия не его основная специальность, но с оборудованием, документацией, сырьём и десятком рук он тянул. С документацией и оборудованием всё было относительно просто. Первое у нас было с собой. Стекло взяли на «Kosta Glassbruk» в Смоланде. Там с тысяча семьсот сорок второго варят бокалы, хрусталь и оконное стекло, и колбы с чашками Петри для них та же работа у печи, только без гравировки для ресторана. Бокалы и хрусталь за границу теперь почти не шли, так что утилитарному заказу с живыми деньгами обрадовались: сделали без капризов и в срок. Работу с металлом снова повезли в Гусум: зажимы, столы, друк-фильтры, дистилляторы. После чанов уговаривать завод заново не пришлось, и металл пришёл раньше стекла. Оба договора провёл Антон Аксель, первые его действия от имени общества, и могу сказать честно: справился на пять с плюсом. По особняку он шёл так же, как по своей папке в поезде, с цифрами в голове и с одним вопросом на комнату. Туров показывал ему производство с осторожностью хозяина, у которого в шкафу лишнего не лежит, но дверцы лучше не открывать. Один раз Аксель задержал взгляд на наставлении к друк-фильтру, отпечатанном шрифтом, какого нет ни в одном здешнем каталоге. Посмотрел, выровнял стопку и вернулся к смете. Умение не доспрашивать вслух я видел у него ещё на разговоре у Борга. Теперь выяснилось, что оно распространяется и на бумагу. По сырью и лаборантам договорились с кафедрой химии Стокгольмского университета. Они продают вовне все нужные вещества, и ничего невозможного для сорок первого года в наших рецептах нет. Там же нашлись десять выпускников. Крупных химических заводов в стране мало, условный BASF сейчас недоступен по понятным причинам, а добровольно ехать на военный завод в воюющую страну хотели не все. Мы дали достойный оклад, договор и узкий участок работы каждому. Это не предотвратит утечку технологии полностью, но прямое воровство знания хоть как-то упрётся в патент и контракт. Борг, оформляя заявки, между делом напомнил: патент публикуется, и описание способа сможет запросить любой желающий. Мы кивнули. Кивать было легко — пока этот любой не объявился. В неделю мы могли производить до полутора тысяч ампул каждого из трёх препаратов. Для наших складов это пока не особенно интересно. Медицинские запасы комплекса дно ещё не скоро покажут. Для СССР, пока они не наладят своё, уже полезно, хотя бы для военных госпиталей. Образцы Фокин возил в полпредство первого декабря ещё со складов комплекса. Теперь поставки будут местными. * * * 10 декабря 1941 года 19:30 по Стокгольму. Тот же особняк. Самарский Сергей Иванович. На АО «ТАУ.Охрана» настоял Фокин, а через него и Виноградов. Наш «ариец» и стал главой этого дела. Из комплекса вызвали две боевые группы, первую «Бетельгейзе» и восьмую «Шедар». Каждая посменно гостила у нас в особняке и у Елены на ферме. Им выправили нансеновские паспорта, а трудовые контракты с «ТАУ.Охрана» для полной легализации провёл Аксель. Сверил бумаги, внёс людей в ведомость и не спросил, откуда у охранного общества, которому неделя от роду, взялись обученные люди с одинаково свежими документами. Человек, который всё замечает и ни о чём не спрашивает, удобен. Я только начинал догадываться, что удобство это работает до дня, когда выяснится, куда он всё замеченное записывает. К десятому декабря снаружи картина выглядела почти прилично: общество в реестре, деньги на счетах, Аксель ставит подписи. Ферма дышит, лаборатория считает ампулы, охрана ходит сменами. Про себя я помнил три вещи, которых в этой картине не было видно. Разрешений на пребывание у нас по-прежнему нет, и Борг это не забыл. В Риксбанке лежит записанная нами история происхождения золота. Под двумя домами работают передатчики, за которые в этой стране в военное время судят. Пока никто не пришёл спросить. Это ещё не успех, а просто пауза.