Глава 15: Молекула

12 декабря 1941 года 11:10 по Стокгольму. Поезд Стокгольм — Эребру. Нильс Лёфгрен — химик кафедры химии Стокгольмского университета. В понедельник с кафедры разом ушли десять выпускников, которых я ещё весной уговаривал не бросать лабораторию ради заработка, а теперь заработок пришёл за ними сам. Сырьё их нанимателю продавала наша же кафедра, и в накладных стояло общество, которого весной ещё не было на свете. Стекло, как сказали мне в хозяйственной части, они брали на «Kosta», металл на «Gusums». Для конторы, которой шла вторая неделя, набор выглядел слишком собранным. Такие конторы я видел дважды, и оба раза это оказывалась лавка патентованных снадобий. Если и здесь так, то сырьё мы отпускаем шарлатанам. Я поехал посмотреть, что нам досталось в третий раз. Звал меня Эриксон, один из тех десяти, и звал не в гости. В поезде он объяснил, что фирме нужен человек по синтезу, что начальство спросило, кого он знает на кафедре, и что он назвал меня раньше, чем успел подумать. Кажется, он об этом слегка жалел всю дорогу. О службе он говорил скупо и с удовольствием сразу: оклад вдвое против университетского, участок работы узкий, договор жёсткий, хозяева русские и показываются редко. — «Сколько вы там варите?», — спросил я уже на перроне. — «Начальство ставит на полторы тысячи ампул в неделю. И это по каждому из трёх препаратов.» Цифру он назвал сразу, как называют то, что в конторе слышат каждый день и повторяют с удовольствием. * * * 12 декабря 1941 года 15:40 по Стокгольму. Гостевой дом при особняке ГК «ТАУ», предместья Эребру. Нильс Лёфгрен — химик кафедры химии Стокгольмского университета. Особняк на окраине Эребру был велик, и половина окон в нём стояла тёмной. Зато гостевой дом при нём пах спиртом, горячим стеклом и свежей краской, и запах этот говорил в пользу хозяев больше любых слов. Так пахнет работа. Встретил нас директор Аксель, худой человек с серыми глазами и выправкой банковского служащего. Держался он вежливо и точно, не отвечая ни на один вопрос, которого ему не задавали. За стеклянной перегородкой в глубине дома сидели двое и негромко говорили между собой по-русски. Язык я узнал — до войны его случалось слышать от заезжих коллег. На нас они не взглянули ни разу. — «Совет акционеров», — пояснил вполголоса Эриксон, поймав мой взгляд, — «в цех они почти не заходят, распоряжения оттуда приходят на бумаге.» Слово «оттуда» он выговорил с осторожностью, будто за стеклом была не соседняя комната, а другая страна. Цех мне показывал сам Эриксон, и показывал с гордостью человека, которому впервые в жизни выдали хорошие инструменты. Дистилляторы стояли правильно, друк-фильтр был не для игрушек, и порядок на столах держался сам собой, без оглядки на гостя. Для частной мастерской это было более чем серьёзно. Свой участок Эриксон знал назубок и не видел ничего сверх него: две стадии из цепочки, приход сырья, уход полупродукта. Что делается до и после, его по договору не касалось, и говорил он об этом без обиды. За оклад здесь покупали умение и отсутствие излишнего любопытства. Бумаги о самом конечном продукте мне показал Аксель, уже в конторке. — «Совет просил ознакомить вас с технологией мареноптина», — сказал он, разворачивая папку ко мне, — «местный анестетик, заявка на патент уже подана. Консультации нам нужны по этой линии.» Структурная формула, температуры, посуда, порядок стадий — всё изложено внятным деловым языком и отпечатано незнакомым шрифтом, слишком ровным для здешних машинок. Я начал читать быстро, постепенно замедляясь, а затем вернулся к началу и ещё раз к бензольному кольцу. Это была моя цепочка. Не целиком и не в том виде, в каком мы её оставили, но узнал я её со второй стадии. Три года под крылом Ханса фон Эйлера-Хельпина мы искали местный анестетик лучше прокаина. Аналоги изограмина, испытания, сверки, тупики — ни одно соединение не обошло прокаин, и работу свернули. Я сам помогал сворачивать: упаковывал образцы, закрывал журнал, говорил младшим, что линия исчерпана. На кафедре о ней знали пятеро, двое из них уже уехали из страны, а я ничего не публиковал, так что красть у меня было нечего. И всё равно я стоял над чужой бумагой и смотрел на лишнюю метильную группу в шестом положении — ту самую, которую не поставил сам. Сказать об этом было некому. Эриксон стоял рядом и видел в этих строчках расписание своей смены. Аксель не был химиком. Двое за стеклом продолжали говорить по-русски о своём. — «Кто это писал?», — спросил я всё-таки. — «Бумаги пришли вместе с делом», — Аксель выровнял стопку, — «автора в них не указано.» Предложение он изложил уже в дверях, помогая мне попасть в рукав пальто, и по тому, как готовы были у него условия, стало ясно, что составлял он их загодя. — «Консультации по органическому синтезу для дочернего общества «ТАУ.Медицина». Два дня в неделю, гонорар помесячно. Кафедра остаётся кафедрой и идёт отдельной строкой.» — «Совет утвердил вашу кандидатуру на прошлой неделе», — добавил Аксель, потому что я молчал. — «На прошлой неделе мы с вами не были знакомы.» — «Совету вас рекомендовали как лучшего в городе по этой части. Я ведаю договорами и людьми, господин Лёфгрен, остальное решается за перегородкой.» Я ещё раз посмотрел туда. Двое сидели над своими бумагами, и ни один из них так к нам и не вышел. Меня взвесили заочно, утвердили заранее и показали формулу, которую я не мог не узнать. Небрежность или приглашение. В этом доме всё было поставлено с расчётом, от расстановки дистилляторов до шрифта. — «Я отвечу в понедельник.» — «Понедельник нас устроит. Эриксон вас проводит, поезд в восемнадцать десять.» * * * 12 декабря 1941 года 22:10 по Стокгольму. Комната Лёфгрена, Стокгольм. Нильс Лёфгрен — химик кафедры химии Стокгольмского университета. Домой я добрался поздно и не стал зажигать верхний свет. Сел к столу под лампой, достал старый журнал, и страницы запахли пылью и спиртом трёхлетней давности. Вот место, где я остановился, вот варианты, которые мы отвергли, вот пометка на полях: «6-метильный? — позже». Позже не наступило. Наступила готовая папка в гостевом доме под Эребру и предложение о работе от людей, которые остались сидеть за своим стеклом. Обвинять было некого и нечем, это я понял ещё там, у стола. Рассказать фон Эйлеру — он спросит, где публикация. Пойти на кафедру — там спросят то же самое и добавят, почему я молчал три года. Писать в патентное ведомство возражение на заявку, которой я даже не видел на бланке, можно только с основанием посильнее обиды. А те, кому я мог бы сказать это в лицо, даже не подошли ко мне. О том, что формулу мне открыли не по оплошности, я старался воспринимать спокойно, и это не выходило. Аксель сказал: утвердили на прошлой неделе. На прошлой неделе Эриксон ещё сидел на кафедре и заходил ко мне за реактивами, так что моё имя лежало у них на столе раньше, чем он его произнёс, и раскаяние своё он вёз в поезде напрасно. Стало быть, и узнавание входило в условия найма. Меня не покупали втёмную, как покупают рабочие руки. Мне показали товар лицом, и товаром была моя собственная несделанная работа. Оставаясь снаружи, я мог немногое, и всё это немногое было откровенно мелочным. Помнить формулу так, как помнят оскорблённые дамы об измене их кавалера. Ждать выкладки заявки, потому что рано или поздно её положат для всеобщего обозрения и описание способа выдадут любому, кто попросит. Не помогать этой фирме больше, чем соглашение обязывает кафедру, — сырьё ей продадут и без моей улыбки. На службе выходило иначе. Там журналы варок, черновики, порядок стадий и люди, которые всё это пишут. Знание без бумаги в нашей работе весит меньше пустой колбы, я годами повторял это студентам, и снаружи у меня было только знание. А с первого рабочего дня всё, что я скажу в цеху, ляжет в журнал за подписью и датой. Было и второе, в чём я признался себе в одиночестве под лампой, где врать было труднее. Я хотел быть рядом с этой молекулой. Скорее уж варить её по чужой инструкции, чем прочитать о ней через год в патенте и выучить его наизусть от злости. И если Эриксон не приврал на перроне, то под Эребру собираются ставить по полторы тысячи ампул в неделю на каждый из трёх препаратов. Само число меня не удивило: прокаин выпускают с девятьсот пятого года и выпускают вагонами. Удивило то, что за прокаином стоят тридцать шесть лет фармакологии, клиник и фармакопей, а мареноптина до пятницы не было даже в моём словаре, и всю дорогу от нового соединения до готовой ампулы там прошли прежде, чем я узнал название. Мареноптин был в том доме не единственной невозможностью. Просто единственной, которая была моей. Я закрыл журнал и не стал писать никому. Не из страха. Из отсутствия формулировки. Человек может подозревать чудо. Донести на чудо нельзя. * * * 15 декабря 1941 года 9:05 по Стокгольму. Особняк ГК «ТАУ», предместья Эребру. Нильс Лёфгрен — химик кафедры химии Стокгольмского университета. У ворот меня встретили двое в штатских пальто. Тот, что открывал, поздоровался по-шведски коротко, и в его выговоре слышалась та же речь, что в пятницу за стеклом. Он прочёл бумагу от Акселя, вернул её и отступил в сторону. Сторожей я видел много, они и у нас на кафедре сидят при входе. Эти были однозначно иными, больше похожими на военных. В понедельник всё заняло меньше часа, и за этот час я не увидел ни одного из хозяев. Договор лежал у Акселя готовым, в двух экземплярах и без единой правки против того, что он проговорил мне в дверях в пятницу: консультации по синтезу, два дня в неделю, обязанности кафедры отдельной строкой, чтобы никто потом не путал, чьё время я продаю, и оговорка о молчании на пять лет. Её я подписал без внутренней борьбы: молчать о том, о чём и так молчишь, нетрудно. — «По какой статье проводить ваш гонорар, консультация или экспертиза?», — спросил Аксель, когда дошли до цифр, — «для налога разница малая, дело в отчётности.» За две недели эта контора обзавелась цехом, десятью химиками и патентной заявкой, а её директора занимало, куда записать мой гонорар. Отсюда и скорость. Здесь ничего не выясняют на месте: решения приходят готовыми, и остаётся выбрать статью, по которой их провести. Подпись за общество Аксель поставил сам, промокнул, выдал мне мой экземпляр и на этом счёл церемонию исчерпанной. В цеху меня приняли легко: половину этих людей я учил, вторую половину учили те, кого учил я. Порядки выкладывали наперебой, и в этом слышалось, что жалованье здесь платят вовремя. — «Сырьё по средам, полупродукт сдаём под расписку, в чужую стадию не лезем», — перечислял Эриксон, — «распоряжения совета приносит директор на бумаге, а по технической части всё идёт через господина Турова.» — «А те двое у ворот?» — «Общество держит свою охрану. Меняются сменами, живут при доме, в цех к нам не заходят.» Сказал он это тем же голосом, каким перечислял среды и расписки, и сразу перешёл к порядку варок. Самого господина Турова мне показали издали, в конце коридора, где человек в халате на ходу поправил зажим так, как поправляют своё, и ушёл, не оглянувшись. Знакомить нас никто не повёл, и я не напрашивался. Журналы варок велись аккуратно и странно: ни ошибки, ни зачёркивания, ни одного следа живой смены, как будто их не вели, а переписывали набело с какого-то другого журнала, которого мне не показывали. Я перелистал три тетради и оставил это наблюдение там же, где держал остальные. На столе у выхода стоял поднос с готовыми ампулами, ещё тёплыми от запайки. Я взял одну и посмотрел на просвет: раствор чистый, шов ровный, а на этикетке тем же незнакомым шрифтом стояло «Marenoptin» и номер варки. Подержал я её дольше, чем нужно, чтобы разглядеть раствор, и поставил обратно ровно так, как взял. Зато на третьей стадии анестетика у них выпадал осадок раньше времени, и это было видно по расходу фильтров, записанному честно, как всё здесь. — «Держите на два градуса ниже до конца часа и не гоните мешалку.» Эриксон переспросил градусы, повторил их вслух и записал в журнал: число, час и с чьих слов. Тетрадь была всё та же, переписанная набело, и моя поправка легла в неё первой живой строкой. — «А откуда вы знаете, что осадок пойдёт раньше?» Я ответил, что так бывает при этой посуде, и Эриксон записал в журнал и это. Смена смотрела на меня так же, как он, будто я угадал карту из колоды. Угадывать было нечего. Тот же осадок на той же стадии я ловил сам, только в моей цепочке он выпадал получасом позже, и я точно так же убавлял температуру и придерживал мешалку. Работу свернули три года назад, а руки её помнят до сих пор. Три года — это три года, чьими бы бумагами они ни закончились. Вечером, в поезде на Стокгольм, я думал о том, что скажу завтра фон Эйлеру. Скажу правду: частная фирма, договор на консультации, два дня в неделю, кафедра не в убытке. Правду ровно до того места, где начинается формула. Дальше начиналось то, о чём я этим же утром подписал молчать пять лет. Статьи у меня как не было, так и нет, доказательств тоже, а право сказать вслух я сегодня отдал сам, за гонорар и пропуск. Взамен появились чужие журналы варок, номера партий, числа, и всё это пишется при мне, а с сегодняшнего дня отчасти и моей рукой. В шестом положении их молекулы стоит группа, которую я не поставил. Одна лишняя группа меняет соединению всё: растворимость, стойкость, силу. Теперь такой лишней группой в их соединении стал я, и что я в нём поменяю, совет за перегородкой, судя по готовому договору, просчитал заранее. Что оно поменяет во мне, не считал пока никто, включая меня.