Глава 16: Приёмка

16 декабря 1941 года 8:40 по Москве. Внутренняя тюрьма НКВД, Москва. Дмитрий Маркелов — лейтенант ГБ, командир диверсионной группы НКВД. Вот уже месяц, а если быть совсем точным, то тридцать три дня, я нахожусь во внутренней тюрьме родного ведомства, на небезызвестной площади Дзержинского. Спёртый воздух и тонкая полоска света из-под стальной двери камеры стали моими каждодневными спутниками. Целыми сутками я не делаю ничего, никогда раньше подобных периодов полного безделья в моей жизни не было, поэтому остаётся лишь считать дни с помощью строгого расписания выключения света и размышлять, как я дошёл до жизни такой. Вначале, когда меня только привели и, так сказать, поставили на постоянное содержание, были ещё допросы. Бесконечные и невероятно нудные, вопросы и уточнения, повторяющиеся круг за кругом. Будучи скорее оперативником, я всё же понимал, зачем это делается. Меня, как и любого другого подозреваемого, пытались словить на несостыковках, и поэтому путь моей группы от места засады и до попадания в тот странный бункер рассматривался следователями с особой тщательностью, заставляя и меня извлекать из памяти всё больше подробностей о каждом моём шаге и каждом слове. Размышлял же я об истинной природе всего произошедшего. Первая моя догадка, выросшая из мельком увиденного герба с двуглавым орлом, заключалась в том, что это некое недобитое подполье белых. Однако она не выдерживала никакой критики, так как, насколько мне известно, подавляющее большинство беляков поддерживает Гитлера и его безумное дело. Тем, кто поддерживает врага нашей Родины, нет никакого смысла тащить на себе раненых красноармейцев, тем более из нашего ведомства, выхаживать их, а здоровых отпускать с «гостинцами» — чемоданом документов, которые я отдал, как только добрался до своих. Придумать же более достоверный вариант объяснения случившегося у меня, к сожалению, не вышло, и это непонимание скреблось в моей голове каждый день с утра и до вечера. Внезапно, прерывая цепь моих мыслей, в двери заскрежетал замок, и низкий голос проговорил: — «Маркелов, на выход.» Одевшись в четыре быстрых движения, я переступил порог камеры и под конвоем рослого лейтенанта пошёл по тускло освещённому коридору. Старые обшарпанные стены сменялись поворотами, и вот, когда мы должны были свернуть к допросным, внезапно пошли вперёд, к лифтам. Внутри я немного напрягся, так как ни вверх, как я тогда подумал — во двор, где обычно приводилась в исполнение высшая мера социальной защиты, ни вниз — в подвалы, ехать не хотелось. Напряжение лишь усилилось, когда я почувствовал, что двигаемся мы всё-таки ближе к поверхности. Лифт прибыл, и мы снова пошли по коридорам, только на этот раз тут были окна, и я впервые за месяц мог наблюдать за лучами живого света, хоть и не очень яркими, так как по обыкновению в это время года небо было затянуто свинцовыми тучами. Меня провели в небольшой кабинет. В углу находилась раковина с покоящейся на бортике бритвой, рядом стояла табуретка со сложенной шинелью, ремнём и ботинками. Ближе к окну стоял стандартный для этого здания стол и пара стульев. Облегчение накатило на меня волной — угроза расстрела ушла, ведь перед этой неприятной процедурой не выдают новую одежду и, тем более, не предлагают побриться. Лейтенант молча стоял у двери всё то время, пока я переодевался и приводил себя в порядок. И вот, когда я закончил, раздался глухой скрип, и в помещение вошло новое действующее лицо, судя по знакам различия — майор госбезопасности. Он знаком предложил мне сесть на стул, а сам сел ближе к окну, загораживая и без того тусклые лучи. — «Доброе утро, товарищ Маркелов. Я майор госбезопасности Зотов, Веор Петрович.» Это подзабытое за последний месяц обращение слегка воодушевило. Впрочем, внешне это никак не отразилось на мне, и я продолжал сидеть с ровной спиной, всем своим видом показывая внимание к словам старшего по званию. — «Сегодня мы отправимся на известную Вам точку, неподалёку от Ямново. Там будет происходить встреча с теми, с кем Вы познакомились месяц назад. Требуется опознать место, людей и иные приметы. На время этой встречи лейтенант госбезопасности Маркелов должен вести себя соответствующе, как доблестный сотрудник органов СССР. Советую быть очень внимательным. Вам всё ясно, товарищ Маркелов?» — «Разрешите один вопрос, товарищ майор госбезопасности?» — «Задавайте», — спокойно ответил он, внимательно смотря мне в глаза. — «Сержант Ладыгин тоже отправится на эту встречу?» — «Нет, товарищ Маркелов, сержант Ладыгин останется в камере.» Я лишь ровно кивнул, понимая, что после этой поездки снова окажусь во внутренней тюрьме, и принарядили меня только для того, чтобы люди из бункера увидели знакомое лицо, а я смог подметить все доступные мне детали. Единственное, на что можно было надеяться, так это на возвращение раненых бойцов, оставленных мной на попечение тем неизвестным. Скорее всего, они будут помещены туда же, куда и я, но это лучше, чем неизвестность. Разговор, или скорее инструктаж, был окончен, и мы направились к выходу из знаменитого здания, принадлежавшего ранее страховому обществу. Уже выйдя на крыльцо, я замер, глубоко вдохнув чистый холодный воздух. Мороз и снег, падающий с неба, впивались в моё лицо, и глаза, отвыкшие от такого перепада температур, слегка увлажнились. Машина уже дожидалась нас. * * * 16 декабря 1941 года, около 10 утра по Москве. Шоссе к западу от Москвы. Зотов сел вперёд, а я и ещё двое бойцов из ведомства — естественно, по бокам, вдруг сбегу — заняли заднее сиденье. В прогретой машине махло бензином и махоркой. Наша дорога лежала на запад. Ещё месяц назад здесь шли ожесточённые бои и артиллерийские дуэли — немец рвался как можно скорее захватить столицу нашей Родины. Теперь всё изменилось: навстречу нам по той же дороге двигались колонны техники и красноармейцы на усиление тем, кто отбросил вражескую армию от Москвы, и из-за этого мы часто останавливались. По обочинам стояла битая немецкая техника, где-то ещё оставались неубранные трупы солдат вермахта. На одной из длительных остановок, когда уходящей на фронт танковой колонне потребовалась вся ширина дороги и мы были вынуждены отъехать в сторону, я услышал разговор двух пехотных командиров, чей путь также был прерван. Они, покуривая папиросы, обменивались мнениями о последних новостях с фронта. Оказывается, Клин уже взят и бои идут за Калинин. По слухам, немец бежит, бросая тяжёлую технику. Хотя в этом месте оба выражали сомнение, говоря, что повоевать за Волоколамск придётся крепко. Всё услышанное опять возвращало мои мысли к тому чемодану с бумагами, курьером для которых я был. Понятное дело, что, не зная, что в них было, нельзя с точностью проследить связь между текущими событиями и их содержанием, но... Я ещё постоял у обочины, смотря вслед колонне — не по привычке разведчика, а просто потому что смотреть было куда. В камере за месяц глаз привык к одной полоске света под дверью, а здесь небо шло низко и широко, и по дороге двигались свои. Свободы мне никто не обещал: вечером меня ждала та же стальная дверь, и коллеги никуда не делись. Другой вопрос, что меня вытащили не для расстрела и не для ещё одного допроса, поэтому я был ещё нужен. Когда колонна прошла, мы вновь погрузились в машину и продолжили свой путь. Мои сопровождающие за всю дорогу не проронили ни слова. Бойцы, сидевшие рядом, просто смотрели вперёд, а Зотов на переднем сиденье листал какие-то бумаги, которые захватил с собой. За окном проносились деревни, дома, которые были в большинстве разрушены, — только печные трубы торчали над снежными волнами. * * * 16 декабря 1941 года, около полудня по Москве. Поле в полутора километрах от деревни Ямново, Подмосковье. Примерно через несколько километров наша машина свернула с основной дороги в сторону, и далее мы поехали по накатанной между сугробами колее. Я сразу же узнал окружающую местность: кусок голого поля, редкая рощица и широкий овраг по её краю. Чуть в отдалении виднелся лагерь с бронемашинами, по всей видимости для защиты этого места от посторонних и для силовой поддержки встречи. В рощице намётанным глазом заметил какое-то шевеление и понял, что местность на всякий случай решили оцепить полностью. Автомобиль остановился на краю чистого от сугробов места, метрах в двадцати от точки, где в прошлый раз был вход в бункер. Зотов вышел первым и махнул нам рукой, подзывая. Мне пришлось, не подавая виду, пока я шагал к майору, особенно сильно вытянуть ноги, так как за время поездки они успели затечь — целый месяц малоподвижности не обошёлся мне даром. — «Товарищ Маркелов, это то место?», — спросил Зотов, оглядывая пейзаж вокруг. — «Да, это то самое поле, товарищ майор госбезопасности», — из моего рта вырвалась струйка пара, а в горле запершило от потока морозного воздуха. — «Вот там мы прошли в тот бункер», — я поднял руку, указывая в направлении места. Зотов только покивал, не задавая других вопросов. Он чуть оттянул край рукава своей шинели и посмотрел на командирские часы. Потом махнул рукой, сказав, чтобы я и бойцы, меня сопровождающие, чуть отошли, а сам остался на том же месте. Примерно через минут десять рядом остановилась ещё одна машина, и из неё вышел человек, которого я меньше всего ожидал увидеть, — полковник Поляков. Тот самый, что ставил мне задачу захватить или, если это окажется невозможным, уничтожить высокопоставленного сотрудника адмирала Канариса. Лицо у него, как и всегда, было будто вырубленное из цельного куска гранита и не выражало ровным счётом никаких эмоций. Он коротко посмотрел на меня, но ничего не сказал, даже не поприветствовал. Зотов коротко кивнул новоприбывшему, чуть задержав взгляд, как бы говоря ему, кто сегодня руководит всем происходящим. К полковнику из машины вышел боец с камерой размером чуть меньше чемодана. Я её сразу узнал, так как и сам увлекался съёмкой и в НКВД такие были распространены, — Ньюман-Синклер, 35 миллиметров. Камера была установлена на штатив и настроена. Стало понятно, что встреча будет крайне интересной. Ждать развития событий пришлось не так уж и долго, сильно замёрзнуть мы не успели. Из центра поля, где месяц назад пропали люди в белых маскхалатах, буквально прыснули в разные стороны какие-то маленькие летающие устройства, по прикидкам не больше яблока. Их было около сотни. После появления они сразу начали подниматься выше и метрах в двадцати над землёй мигнули, пропав из поля зрения. Все манёвры этот рой, как я тогда их окрестил, проделал абсолютно бесшумно. Отпустив взгляд на точку их появления, я заметил, что воздух в ней дрожит так, как если бы там стояла мощная тепловая пушка. Бойцы рядом со мной при появлении этих летающих объектов слегка напряглись, сжав в руках перекинутые через плечо автоматические винтовки, но Зотов успокаивающе махнул рукой в их сторону. Он и Поляков просто наблюдали, кажется, зная гораздо больше. Следом вышли уже знакомые мне люди в странной экипировке. Держа в руках необычные автоматы, они быстро рассредоточились вокруг точки, взяв её под плотный контроль. Я не заметил сразу, пытаясь следить за всеми событиями, но среди вышедших был и их командир, одетый так же, но без шлема. Тот, кто в прошлый раз представился майором ГУГБ Хромцевым, впрочем, я был на сто процентов уверен, что это не его настоящее имя. Он спокойно, без спешки пошёл в нашу сторону. — «Это тот самый Хромцев, о котором Вы рассказывали, товарищ Маркелов?», — негромко спросил Зотов, повернувшись и внимательно смотря мне в глаза. — «Так точно, товарищ майор госбезопасности. И вместе с ним его люди, узнал их по нашивкам и экипировке», — в тон сказал я. Поляков чуть повёл плечами, не знаю, от беспокойства это было или от холода. В этот момент начали появляться ещё люди, уже не в боевой экипировке, а в странного вида комбинезонах тёмно-синего цвета. Они несли тяжёлые даже на вид оцинкованные ящики, складывая их на относительно чистом от снега пятачке, а потом уходили туда же, откуда пришли, возвращаясь с новыми ящиками. Один из вышедших, также в комбинезоне, нёс в руках толстую кожаную на вид папку и, нагнав Хромцева, также пошёл в нашу сторону. Этот уже седой человек лет пятидесяти припадал на левую ногу, но в остальном выглядел ещё весьма крепким. Когда эти двое приблизились, то я заметил одну деталь. У обоих был очень бледный цвет лица. Создавалось ощущение, что они вообще никогда не видели солнца. Хромцев, или как его там, просто кивнул Зотову, Полякову и, чуть довернув голову, мне. А заговорил седой. — «Добрый день, товарищи. Меня зовут Уосис, Николай Фёдорович», — представился он. Голос у него был тихий и хриплый, я слышал такое у людей, которые курили большую часть жизни или перенесли тяжёлую болезнь. Фамилия у него, конечно, странная для русского уха, но у меня в первые годы службы был начальник — товарищ Кох, так что я привычный. Правда, тот Кох оказался нам совсем не товарищ и был расстрелян в тридцать седьмом как польский шпион, но это уже совсем другая история... Первым из нашей группы заговорил Зотов, утверждая негласную иерархию этой встречи. — «Здравствуйте, Николай Фёдорович. Я майор Зотов, а это», — указал он на Полякова, — «полковник Поляков, начальник тех бойцов, что, как мне сообщили, проходят у Вас лечение.» Уосис покивал, без какого-либо интереса к словам высокопоставленного сотрудника органов, что для меня было слегка необычно. Меня очень волновала судьба бойцов, что были со мной, и такая небрежность покоробила. Седой же человек перед нами, не заметив в своих действиях ничего предосудительного, достал из кармана очки-половинки, нацепил их на нос и раскрыл папку, что до этого покоилась у него в руках. — «Итак, сегодня Советскому Союзу будет передана партия ценных металлов и фармацевтических препаратов, которые мы согласовали ранее. Как я понимаю, майор Зотов, именно Вы будете подписывать документы приёмки?», — оторвавшись от просмотра документов, Уосис безразлично посмотрел на лица Зотова и Полякова, ища подтверждение. — «Да, Николай Фёдорович. Меня проинформировали о товарах, и я наделён всеми необходимыми полномочиями», — вежливым тоном проговорил он. Я совершенно не понимал, что здесь и сейчас происходит, какие-то металлы, препараты, но продолжал ловить каждое слово, надеясь услышать что-то, что позволит мне сложить картину всего происходящего сейчас и того, что произошло месяц назад. Всё-таки коренная причина того, почему я попал и до сих пор сижу во внутренней тюрьме, мне была небезразлична. К сожалению, сконцентрировавшись на столь странном и интересном разговоре, я не сразу заметил, что лицо Полякова пошло красными пятнами... — «С кем и что мы тут подписываем? С непонятными личностями, расхаживающими на нашей земле, как у себя дома, пока мои подчинённые у вас, якобы, на лечении? И что это за боевиков сюда притащи?», — голос у полковника сорвался, и рука уже легла на клапан кобуры. — «Я с такими дел не веду!» Люди Хромцева не стали дёргаться, только чуть разошлись в стороны. Уже через секунду я понял причину их спокойствия, когда увидел на лбу Полякова несколько ярко-красных светящихся точек, появившихся неизвестно откуда. Уосис даже не моргнул, лишь прервал размеренное перелистывание бумаг. Зотов чуть довернул корпус к Полякову и повёл бровью, выражая изумление поведением своего коллеги. — «Товарищ полковник, довольно. Вам стоит пройти в свою машину», — сказал он тихо, но так, что Поляков мгновенно замолчал. — «Прямо сейчас.» Поляков замер с полуоткрытой кобурой, кинул на меня странный взгляд — будто это я фактически приказал ему идти в машину — и, не ответив Зотову ни слова, пошёл к своей машине. Боец у штатива остался: камера продолжала слегка стрекотать, ведя запись. Уосис, проводив полковника взглядом, вернулся к своим делам и протянул папку Зотову, указав, где нужно поставить подписи. После этого, как я понял, формальная часть встречи закончилась. На руках у майора остались его копии бумаг и принесённый груз, а Николай Фёдорович, не прощаясь и не торопясь, пошёл обратно. Тут неожиданно голос подал Хромцев: — «Твоих скоро приведут», — сказал он мне, улыбаясь, — «пока, конечно, бегать по полям не смогут, ещё месяц-другой, но до свадьбы заживёт.» Я просто кивнул, без слов благодаря за ясность, внесённую этим командиром. Про себя же я только горько усмехнулся, понимая, что не раны будут основным препятствием к возвращению меня и моих людей в строй. * * * 16 декабря 1941 года, вечер по Москве. Внутренняя тюрьма НКВД, Москва. Допрос кончился час назад, и я снова сидел на нарах, перебирая произошедшее сегодня. Хромцев оказался прав, и моих вывели примерно через час, в чистых ватниках, одного чуть поддерживали под руку — и сразу к машинам, не дав даже словом перекинуться. Люди в комбинезонах и боевая группа после этого скрылись в мареве воздуха, шаг — и поле снова как поле. Потом приезжали грузовики, и рядовой состав нашей службы грузил эти ящики без всяких церемоний. Дальше всё пошло именно так, как я и думал: меня, Мельникова и Орлова после всех мероприятий везли не в санчасть и не в часть, а сюда, во внутреннюю на Дзержинского. Нового в допросе почти не было — всё те же вопросы, только теперь добавились ящики и то, что я успел подметить. Спрашивали подробно, и я так же отвечал. Впрочем, никакой ясности по поводу нашей дальнейшей судьбы этот день так и не добавил. * * * ------ 16 декабря 1941 года. Из отчёта майора госбезопасности Зотова В.П. Особой важности. Выдержка. ------ Приёмка произведена 16 декабря 1941 года на точке в полутора километрах западнее деревни Ямново. Сдающая сторона представлена Уосисом Н.Ф. На пломбах тары и в угловом штампе сопроводительных листов значится наименование «госкорпорация «Тахион»»; иного удостоверения полномочий на точке не предъявлено. Акт приёмки мною и Уосисом Н.Ф. подписан в двух экземплярах. По двойному взвешиванию металлы в оцинкованной таре: платина — 1 860 кг, золото — 2 410 кг, серебро — 3 225 кг, всего 7 495 кг. Расхождения между взвешиваниями не превышают допуска весов. Вскрытие слитков на точке не производилось. По описи сдающей стороны, без лабораторной проверки, приняты препараты: «прокофан» — 14 400 ампул, «мареноптин» — 6 000 ампул, «эксанза» — 2 400 ампул, всего 22 800 ампул. Наставления на русском языке приложены. Партия направляется в госпитали по указанию НКВД, контрольные образцы — во ВИЭМ. Пакет разведывательных сведений принят под роспись без вскрытия на месте. Сдающей стороной возвращены Мельников В.А., младший сержант, и Орлов Н.П., красноармеец, находившиеся у неё на излечении с 9 ноября 1941 года. Оба задержаны для дальнейших следственных действий. Металлы приняты для последующего обмена на валюту с зачислением на счета общества «Тау Групп» в порядке, установленном отдельно. Лицензионный договор на препараты на точке не заключался и к предмету настоящей приёмки не относится; подписание и отчисления — в Стокгольме, по установленному каналу. На точке расчётов деньгами не производилось. ------ 16 декабря 1941 года. Шифрограмма, направленная через полпредство СССР в Стокгольме. Для передачи объекту по установленному каналу. ------ По установленному каналу передать представителю общества «Тау Групп» следующее. Приёмка на согласованной точке под Москвой состоялась 16 декабря 1941 года в назначенный срок. Партия металлов, партия препаратов и пакет сведений приняты уполномоченным лицом советской стороны. Двое военнослужащих, находившихся на лечении, возвращены. Лицензионный договор на точке не подписывался. Просим подтвердить готовность к подписанию в Стокгольме и к дальнейшим сношениям исключительно через полпредство СССР. Ожидаем письменного подтверждения получения настоящей информации. ------