Зажигай, извращенец!

      Утро, как и положено в этих краях, началось с душной жары и ленивого солнечного света, пробивающегося сквозь ставни. В комнате Жана пахло духами, пылью от постельного Эрена и угольным утюгом, который тот где-то раздобыл, чтобы разгладить воротничок.       Перед зеркалом стоял сам Жан — напомаженный, вычищенный, и с выражением лица человека, который идёт не на бой с титаном, а на бой за чаевые. Он аккуратно зачёсывал волосы назад, щурился на своё отражение, приподнимал брови — то слева, то справа — будто решал, какой из них больше нравится публике.       На кровати развалился Конни с хлебом в одной руке и скепсисом в другой. Рядом сидел Армин, подтягивая носки.       — Ты сегодня снова на подработку? — спросил Армин, наблюдая, как Жан тщательно поправляет ворот рубашки.       — Ага. — с гордостью ответил Жан. — Сегодня я — праздник. А они мне за это — деньги. Большие деньги.       Он вытянул из шкафа яркий жилет — зелёный, с золотистой отделкой — и накинул его на плечи с видом театрального мага. Конни прищурился.       — Сразу в клоуна бы переоделся, чего ждать? — буркнул он, откусывая хлеб.       Жан не моргнув кинул в него подушкой.       — Помолчи. Я должен создать атмосферу. Люди платят не за то, чтобы я стоял угрюмый, как ты, а за то, чтобы я сиял, как… ну… как я!       — Я слышал, что они платят в два раза больше, если понравишься детям. — задумчиво добавил Армин. — Один парень заработал столько, что месяц не появлялся на миссиях.       Жан расправил плечи.       — Вот именно. Так что если вы меня из окна увидите в костюме зайца с мыльными пузырями — просто знайте: я богат.       Он снова посмотрел на своё отражение в зеркале и широко улыбнулся. Прямо так, с зубами. Прищурился. Оценил угол наклона головы, немного поправил чёлку. Потом хмыкнул себе под нос: Если понравлюсь детям — стану богатым. А если не понравлюсь… останусь без денег.       Через час он уже стоял у дверей зала, где должно было проходить мероприятие. В костюме зелёного цвета, при бабочке, с подпрыгивающей походкой и музыкальной шкатулкой в руках, из которой вырывалась жизнерадостная мелодия «Та-да-да, та-да-да!»       Он глубоко вдохнул, набрал в грудь воздуха, натянул самую радостную улыбку на лицо и, распахнув двери, залетел внутрь с максимально фееричным входом:       — А НУ-КА, ЗАЖИГАЕЕЕЕМ! — бодро крикнул он, крутанулся на месте, пританцовывая под весёлую музыку.       …И застыл.       В нелепой позе, с поднятой рукой и шагом в воздухе. Потому что в зале, вопреки всем ожиданиям, не было ни шариков, ни детей, ни веселья.       За длинными столами сидели взрослые, все в чёрном. Лица — каменные. Глаза — влажные. Кто-то всхлипывал в платочек. Атмосфера — гробовая. На стене за их спинами висел траурный плакат: «Покойся с миром, тётя Альма».       Музыкальная шкатулка весело доигрывала мотивчик. «Та-да-да, та-да-да…»       Жан в ужасе моргнул, всё ещё стоя в полупрыжке, с выпученными глазами. Господи… я в аду.       Парень молниеносно опустил руку, выключил шкатулку с таким лицом, будто уронил в неё душу, и поставил её на ближайший стол, как бомбу замедленного действия.       — Покойся с миром, сестра… — пробормотал он в никуда, в надежде, что хоть кто-то подумает, будто он знал покойную. В зале повисло гробовое молчание.       Один из организаторов всучил ему листочек. Жан взял его с осторожностью сапёра, сглотнул и шагнул вперёд, в самый центр комнаты.       Остановился.       Вздохнул.       Постоял.       Посмотрел в бумажку.       Глянул в зал.       Ну… давай, Жан. Сыграй своё лучшее выступление.       — Итак… мы собрались здесь, чтобы… почтить память… (быстрый взгляд в бумажку) …Альмы… Брухтштерн… Бухштейн… Бухш… — он замолчал, прикусил губу. — …Тёти Альмы.       По залу пронёсся едва уловимый смешок. Кто-то хмыкнул. Кто-то резко втянул носом воздух.       Одна женщина, дрожа, вытерла глаза:       — Её никто не мог выговорить…       Жан кивнул с трагической миной, будто хотел сказать: я её понимаю.       — Она была… светлым человеком… Она… — он снова глянул в бумажку, но бумажка, кажется, уже была в мокром отпечатке его потных пальцев и слиплась.       — …очень любила… гусей. Снова пауза. — …И они, в свою очередь, любили её.       По залу прошёл кашель. Кто-то сдавленно всхлипнул.       Убейте меня прямо сейчас.       Торжество — если это можно было так назвать — продолжалось. Жан дочитал листочек до конца, низко поклонился, и, в этот самый момент, затылком задел цветочную композицию, возвышавшуюся позади него. Огромный венок угрожающе покачнулся, явно собираясь обрушиться на уважаемую вдову третьего брата покойной, но его чудом спас пьяный дед в углу, который, как оказалось, собирался падать в такт композиции и, падая, подхватил её. В итоге — он и венок уравновесили друг друга.       Жан склонил голову в немом “спасибо” и поспешно ушёл прочь от центра этого бала скорби, надеясь хоть чем-то заесть своё унижение.       Увидев на столе бутерброды, он потянулся к ним с отчаянным голодом человека, которого кормили только неловкостью и стыдом. Но едва его рука приблизилась к хлебу с сыром, как столкнулась с другой — изящной, женской.       Он замер. Поднял глаза.       — М-Моника?.. — выдохнул он, как будто увидел призрак своей социальной смерти.       Она прищурилась:       — Ты что тут забыл?       — Я… я… э-э… я тамада… — пробормотал он.       — Ты тамада на похоронах?       — Это не звучит так, как я… — начал он, но сбился. — А ты?..       Моника выпрямилась, лицо стало холодным:       — Моя дорогая тётушка умерла. Она была мне как мать.       Жан закивал слишком быстро, как китайский сувенир.       — Мои соболезнования. Правда. Искренне, — пробормотал он. — Слушай… тогда… в тот раз… я ведь… Я просто хотел извиниться… но… ну… тогда просто… воздух был тяжелый…       Моника смерила его взглядом.       — Ты пукнул, Жан.       — По медицинским причинам! — оборонительно выпалило его тело раньше, чем мозг понял, что происходит.       Повисла гробовая пауза. И не потому что поминки.       Жан покраснел до ушей.       — Я пойду… — пробормотал он.       — А ты хоть получаешь за это деньги?       — Уже всё равно, — выдохнул он и растворился среди бутербродов и чужих воспоминаний.       Разведчик с позором отполз от разговора, надеясь сгореть здесь и сейчас, в этом унылом зале, под тяжестью взглядов и своей же неловкости. Но судьба решила: «Нет, Жан. Ты не достиг дна. Ещё нет».       Он пятился назад и ненароком задел музыкальную шкатулку.       Весёлая, отвратительно бодрая мелодия «А ну-ка, зажигаем!» заиграла вновь, разносясь эхом по траурному залу.       На фоне чёрных траурных нарядов и венков она звучала как танец сатаны.       Жан замер. Люди повернулись. Моника смотрела на него, как будто сейчас воткнёт в него свою шпильку. Пьяный дед заржал так, будто это всё-таки был праздник. И в этот момент Жан понял: «Всё. Пора валить.»       Он круто развернулся и быстрым шагом, почти бегом, пошёл к выходу. Но забыл об одном. О чертовой урне.       Он споткнулся о неё, оттолкнул, урна с прахом торжественно взлетела, как последний вызов гравитации. Прах тётушки Альмы, женщины строгой, но щедрой, разлетелся по траурному столу. Прямо на бутерброды. Прямо на людей.       Пауза. Молчание. А затем голос Моники, с полным ртом песка:       — Тётушка…       Жан не стал оборачиваться. Он не стал извиняться. Он просто побежал. Изо всех сил, прочь.       Навстречу новой травме. ______       Казармы дышали ленивой тишиной. Зелёная трава, прогретая солнцем, мягко касалась лодыжек. Где-то вдалеке жужжали пчёлы, а изнутри корпуса доносился глухой грохот – кто-то уронил ведро. Но здесь, за зданием, в этом почти тайном уголке, было спокойно.       Леви стоял, глядя перед собой. Его ладонь плотно сжимала руку Вивиан.       — Я скучала, — сказала она чуть тише, чем обычно.       Он не ответил, только чуть сильнее сжал её пальцы, будто подтверждая, что слышал. Несколько секунд они просто стояли в тишине, пока он не пробурчал:       — В этом корпусе вообще невозможно остаться наедине. Ни уединения, ни покоя. Как зоопарк.       — А твоя комната? — спросила Вивиан, повернувшись к нему.       Леви вздохнул и потер висок.       — На ближайшие дни — нет. Эрвину взбрело в голову проверить трубы. Сказал, что всё старое, могут быть утечки. Так что теперь днём там будут слесари с ключами и грязными ботинками. И, вероятно, с байками из жизни.       — Блин, жалко, — с искренним разочарованием сказала она.       — Ну… хотя бы нашли тихий уголок, — пробурчал Леви, глядя на окружающую зелень и тенистые стены корпуса.       Она улыбнулась, но не успела ответить — мимо них с грохотом, всхлипами и пыльным вихрем пронёсся Жан. С перекошенным лицом, залитыми слезами глазами и с выражением вселенской трагедии на лице. Он не заметил их, промчался сквозь тишину и растворился в дверях корпуса, издав что-то вроде «аааааааа» на последнем дыхании.       Леви медленно обернулся вслед, приподнял бровь. Потом перевёл взгляд на Вивиан, потом снова на дверь.       — Блять.       Жан ворвался в комнату, как торнадо из отчаяния и пыли, распахнув дверь с таким драматизмом, будто за ним гнался титан.       — Армииииин! — завопил он, вытирая лицо, как будто надеялся стереть с него не только слёзы, но и память о произошедшем. — Ты сказал, что это будет праздник!       Армин, сидевший на кровати с книжкой, вскинул голову и побледнел при виде облепленного неизвестным веществом друга.       — Господи, Жан, почему ты весь… в песке? — осторожно спросил он, как будто надеялся, что ответ будет “это сахарная пудра”.       Жан всхлипнул, замер на месте и сдавленно выдохнул:       — Это не песок!.. Это тётушка Альма…       Комната на секунду застыла.       Конни, всё ещё в лёгком шоке, перевёл взгляд на Жана, затем на его пиджак… и проследил, как с него сыплется лёгкая, пыльная крошка, оседая аккуратно на недавно вымытый пол.       — Значит… это… — пробормотал он, сглотнув и медленно отступая.       — НЕ НА ПОЛ! — вдруг взорвался Эрен, вскакивая. — Я только вчера отработал наказание! Хоть кто-то видит, как сияет этот пол?! Это я, Эрен Йегер, его мыл своими руками!       Жан, шмыгая носом и вытирая лицо рукавом, вскинул голову, полный боли:       — Ты жестокий… Это не мусор! Это… это… тётушка Альма!       Он зарыдал, открыв рот чуть шире, чем следовало, и случайно чихнул. Из носа и рта одновременно вылетела некая смесь праха, слюней и воспоминаний. Она шлёпнулась на пол рядом с сапогом Армина.       Комната замерла.       Все посмотрели вниз, как на ядерную бомбу с задержкой.       — О боги… — выдавил Армин, отступая так, будто увидел титана из этих крупиц.       — Я сейчас блевану… — прошептал Эрен, отворачиваясь к стене.       — Так, всё. Я… я пошёл. — Конни поспешно развернулся, но задержался у двери и, кивнув на пиджак Жана, мрачно добавил: — Ты хоть постирай её, мать твою. Она сейчас как куртка некроманта.       Тем временем в женском крыле, где утро начиналось сравнительно спокойно, Саша носилась по комнате, донимая невозмутимую Микасу, которая в этот момент пыталась заняться чисткой снаряжения.       — Блин, у меня пропала моя любимая подвязка! — воскликнула Саша, размахивая руками, будто пыталась поймать воздух.       Микаса даже не подняла головы: — Зачем тебе вообще подвязки?       — Затем, — с полной серьёзностью заявила Саша, — она мне как сестра была.       — Подвязка как сестра? — прищурилась Микаса.       — Ага. Верно служила, держала строй.       Микаса тяжело вздохнула, будто перед ней только что сложили доклад о кончине боевого товарища. — Саша, ты стоишь в шортах. Ты же даже не носишь подвязки.       — Эмоциональная привязанность! — возмутилась та. — Я её после стирки не видела, всё перерыла. Сто раз! По-любому кто-то украл.       — Никому не нужна твоя подвязка, — отрезала Микаса, закатывая глаза.       — А вдруг у нас извращенец завёлся? Бельё ворует! Проверь своё, на всякий случай.       Микаса машинально потянулась к тумбочке, открыла её и заглянула внутрь. На миг её лицо оставалось спокойным, но затем брови медленно сошлись на переносице. Она пересчитала бельё ещё раз. А потом ещё.       — Чёрт… — пробормотала она. — Один лифчик… пропал.       Саша издала победный вопль:       — Я ЖЕ ГОВОРИЛА! У НАС В КОРПУСЕ ИЗВРАЩЕНЕЦ!       Саша резко распахнула дверь и выглянула в коридор, где как раз мимо проходил зевающий Конни.       — Конни! — окликнула она. — Ты брал мою подвязку?       Тот моментально скривился, будто его ударили словом.       — Я даже не хочу знать, что это.       Саша грозно сложила руки на груди:       — У нас завёлся извращенец. У Микасы тоже бельё пропало.       Микаса тут же подалась вперёд и цыкнула:       — Тише, пожалуйста!       Но момент для тишины был выбран неудачно — по коридору с грохотом пронеслась Ханджи, несясь во весь опор и волоча за собой измождённого Моблита, у которого в одной руке болтался блокнот, а во второй — карандаш. Она не остановилась, а только крикнула что-то в пустоту.       Компания замерла. Саша прищурилась:       — Что это было?..       Ханджи влетела в комнату, как ураган, полный энтузиазма и безрассудства.       — Ребята, серьёзное дело! — с порога заявила она, оглядывая собравшихся. — Кто из вас согласится побыть моделью для анатомических заметок?       В комнате царила напряжённая тишина. Армин, который в лучшем случае мог продемонстрировать черепную коробку и то слабо дрожащими руками, уставился в пол. Жан, с лицом, заляпанным прахом и слезами, продолжал беззвучно страдать в углу.       Взгляд Ханджи тут же упал на единственного вменяемого — по её мнению — человека.       — Эреен, — её голос стал на полтона выше, — ну пожалуйста!       Эрен нахмурился:       — Моделью?       — Ага! — она сияла, как сумасшедшее солнце. — Живой анатомический экспонат. Всего-то. Три-четыре часа… может, шесть.       Эрен неуверенно кивнул, ещё не осознав, во что вляпался.       — Отлично! — Ханджи не дала ему времени передумать. Схватила за руку и почти бегом поволокла из комнаты. — У нас всё готово: перья, чернила, перчатки… ну почти.       Дверь за ними захлопнулась.       — Думаешь, он выживет? — пробормотал Армин.       Жан шмыгнул носом и разразился новым воплем.       Ханджи, сияя как победитель научной олимпиады, буквально зашвырнула Эрена и Моблита в лабораторию. Дверь хлопнула, как капкан, и оба мужчины синхронно огляделись, будто пытались найти путь к бегству. Не найдя ни открытой форточки, ни сострадания, они обречённо повернулись к ней.       — Моблит будет рисовать, — бодро сообщила Ханджи, хлопая того по спине. — А ты, Эрен, будешь позировать. Ничего сложного.       — Позировать? — Эрен нахмурился, стоя посреди комнаты, будто не знал, куда деть руки и зачем вообще он здесь.       — Ага, просто стой… — она на секунду сделала вид, что подумывает, — …но не так. Раздевайся.       — ЧТО? — Эрен взвыл так, будто его позвали стать не моделью, а донором почки.       — Ну а как ты думал? — Ханджи развела руками. — Мне нужно зарисовать мышечные группы, сухожилия, изгибы. Это наука, Эрен. На-у-ка!       Он покраснел, будто только что вышел из печи. Медленно опустив взгляд, съёжился, вжав голову в плечи.       — Я думал… одежда… поза…        — Ну ты и зануда, — отмахнулась Ханджи. — Раздевайся, герой. Снял рубашку — и уже полдела. Остальное, если не сбежишь.       Эрен бросил взгляд на Моблита, тот молча развернул блокнот и с трагическим лицом заточил карандаш.       — Давайте уже, — буркнул он. — Мне тоже неловко, если что.       Эрен стоял, словно приговорённый. Медленно, словно в замедленной съёмке, он стянул с себя рубашку и сдрогнул от прохлады лаборатории. Мышцы на спине вздрогнули, словно пытались спрятаться обратно под ткань. Ханджи оценивающе кивнула:       — Ну вот, уже почти научно. Дальше.       Он замер. Прикусил губу. Взгляд скользнул вниз, под ремень. Внутренне сжался.       Бля…       Перед глазами всплыл образ его утреннего выбора. Те самые трусы. Голубые. И с симпатичной дырой на заднице, через которую свободно выглядывали оба полушария, светлые и совершенно не готовые к академическому анализу.       Чёрт бы тебя… Почему, из всех дней, именно сегодня?       Он почти физически почувствовал, как стыд ползёт вверх по позвоночнику, обнимая за плечи. Моблит поднял глаза от блокнота и тут же опустил обратно, как будто увидел что-то, что навсегда останется с ним.       — Я… эм… — Эрен обернулся к Ханджи с последней надеждой. — Может, просто… по талии?       — Никаких полумер! — бодро воскликнула та. — Это же анатомия. У нас всё по-настоящему!       Эрен, бледный как простыня, с усилием расстегнул ремень и, затаив дыхание, стянул с себя штаны. Делал он это медленно, осторожно, как будто пытался оттянуть момент вселенского позора.       Он резко развернулся лицом к Моблиту и Ханджи, прижимая руки к бедрам, будто хотел заслониться от всех углов одновременно. Стараясь не встречаться глазами ни с кем в комнате, он забормотал:       — Просто… не смотрите на меня, ладно? Смотрите как… в целом. Восприятие формы. Тени. Пропорции.       — Как статую, — поддакнул Моблит, не отрывая взгляда от листа.       Ханджи, меж тем, стояла сзади и спокойно наблюдала:       — Эрен, ты должен повернуться. Нам нужен ракурс. Я же не зря изучала строение ягодичных мышц!       — Я и так почти голый! — огрызнулся тот, краснея уже до ушей. — Хотите ещё и зад показать?!       — Да! — бодро ответила она. — Наука требует жертв.       Сжав зубы, Эрен медленно развернулся, по-прежнему сжимая кулаки от стыда. Моблит молча приподнял бровь, потом на полном серьёзе кивнул и стал делать штрихи.       — Вот тут мягкость надо показать… — прокомментировала Ханджи, глядя через его плечо. — Напиши: “мягкий тип”.       Моблит аккуратно подписал в уголке плаката:  мягкий тип.       Эрен всхлипнул.       Тем временем на улице, Саша с Микасой шагали по тропинке возле здания, лениво переговариваясь.       — Как вообще можно было украсть бельё? — возмущалась Саша. — Это же уже дно. Микаса, у нас маньяк. Это сто процентов.       — Кто бы это ни был, нужно его найти, — сухо отозвалась Микаса, поправляя лямку на плече.       Саша кивала, глядя вперёд, пока внезапно не бросила взгляд в окно корпуса — и тут же резко застыла. В следующую секунду она схватила Микасу за руку и зашипела:       — СМОТРИ! СМОТРИ ТУДА!       Микаса машинально повернула голову и тоже застыла. За мутноватым стеклом, словно в замедленной съёмке, в проёме лаборатории стоял кто-то… обнажённый. Целиком. Причём со спины. На нём были только трусы с подозрительно идеально вырезанной дыркой… аккуратно по центру. Будто кто-то готовил их к очень специфическим целям.       Обе секунду молчали, разглядывая это зрелище. Саша первой выдала задушенный всхлип:       — Он голый… Он ГО-ЛЫЙ!       Микаса, нахмурившись, прищурилась, пытаясь распознать очертания. Свет мешал рассмотреть лицо, но фигура…       — Это… кто вообще?..       Саша судорожно схватилась за голову:       — Я же говорила! У нас ИЗРАЩЕНЕЦ! НАСТОЯЩИЙ! С ФЕТИШЕМ! Микаса, СБЕГАЙ ЗА ОРУЖИЕМ!       Они обе синхронно вскрикнули и, не оглядываясь, рванули прочь от здания, несясь как после тревоги по тревожной кнопке, оставив позади шлейф пыли и первоклассную панику. _______       Тем временем наверху, где лёгкий ветерок шелестел занавеской, а где-то на улице лениво щебетали птицы, Леви и Вивиан нашли время для друг друга. Казарма, как ни странно, была тиха. Леви позволил себе редкую роскошь — немного расслабиться. Он смотрел на неё, ловя каждое движение, каждую искру в глазах.       — Точно никого не будет? — пробормотал он, глядя на дверь, всё ещё настороженно, как будто ожидал, что оттуда внезапно ворвётся Эрвин с отчётом о состоянии бойлерной.       Вивиан махнула рукой и усмехнулась:       — Расслабься. Саша с Микасой ушли в город. Часа два есть.       Она подалась вперёд и села к нему на кровать. Её глаза блестели, а губы были искренне улыбчивыми. Легкий наклон — и вот она уже целует его. Нежно, игриво. Он ответил сдержанно, но с каждым мгновением глубже, сильнее. Его руки обвили её талию, скользнули по спине, одна из них зарылась в её волосы, а вторая — крепко прижала к себе. Он будто боялся, что она исчезнет, если не держать её достаточно близко.       Кровать слегка скрипнула. Поцелуй стал другим. Не спешным. Словно каждый жест был признанием — в желаниях, в тоске, в тех эмоциях, о которых оба ещё не решались сказать вслух. Вивиан провела пальцами по его шее, чуть отстранившись, чтобы посмотреть в его глаза. Щёки чуть зарделись, но она была уверена в себе. Он же, напротив, словно впервые позволил себе быть уязвимым — тёплым, настоящим.       — Не верится, что мы вот так… — прошептала она, уткнувшись лбом в его.       — Согласен, — хрипло ответил он, — но к чёрту всё, я не откажусь.       В вихре поцелуев и сбивчивых вдохов, всё вокруг будто исчезло. Их тела тесно прижимались друг к другу, каждый жест был дерзким, жадным, будто мир мог закончиться через минуту. Постепенно, неосознанно, они сместились, оказавшись уже в положении лёжа. Пальцы скользили по телу, губы жадно искали друг друга, и ни один из них уже не думал ни о казарме, ни о службе, ни о криках за окном…       До тех пор, пока по коридору не раздались спешные шаги. А следом — крик, такой, что воздух в комнате дрогнул:       — МЫ ВИДЕЛИ ИЗВРАЩЕНЦА!!!       Оба замерли, резко оторвавшись друг от друга. Леви приподнялся, с расширенными глазами смотря на дверь.       — Чёрт, — прошипел он, — кто это орёт?!       Вивиан в панике метнулась, поправляя волосы и сбившийся воротник. Её взгляд метался, потом — резко накинула одеяло, сдавленно прошептав:       — Быстро под него! Давай-давай, не задавай вопросов!       — Что?! — возмутился Леви шёпотом, — зачем? Мы же ничего…       — Не спорь, сиди тихо! — скомандовала она, запихивая его под одеяло как кота в мешок.       Леви с шоком в глазах оказался укрыт с головой, его голос приглушённо раздался:       — Это безумие…       Но ответа он уже не получил.       В следующий миг дверь в комнату с грохотом распахнулась, и внутрь влетели Саша и Микаса — запыхавшиеся, растрёпанные, будто пробежали марафон.       — Мы видели его! — воскликнула Саша, — полностью голый! В окошке торчал! С дырыыыой на трусах!       Микаса задыхаясь кивала:       — Свет падал… прямо на бедра…       Вивиан села на кровати с идеально наигранной невинностью:       — Простите, вы о чём?       Одеяло рядом с ней слегка подрагивало. Леви внутри шептал себе: «Эрвин говорил — служба в разведке сложна. Но не до такой же степени…»       Саша с жаром продолжала развивать теорию, жестикулируя так, будто уже вела расследование на месте преступления:       — Представляешь? Пока мы спим, он крадётся, тихо-тихо… открывает тумбочку, заглядывает… нюхает! — она в ужасе закрыла рот. — Он, наверное, всё про нас знает! И бельё у него где-то в тайном чулане! В мешке! С нашими именами!       Микаса стояла рядом, глядя в никуда и зловеще натирая лезвие ножа. Её голос был спокойным, как у палача перед казнью:       — Нужно его найти. И вырезать ему глаза. Чтоб не смотрел больше.       На кровати рядом с ними Вивиан сидела, сцепив руки в замке и выдавливая на лицо максимально натянутую улыбку. Она то и дело бросала взгляд на дрожащее одеяло. Леви под ним проклинал всё на свете.       Господи, как жарко… — думал он, — ещё и в туалет… какого чёрта я под одеялом прячусь от двух девок…       По лбу медленно скатился пот, и он пытался незаметно вытереть его рукавом, но движения были крайне ограничены. Сердце колотилось так, будто он снова на задании за стеной.       — А если он где-то рядом? — прошептала Саша с ужасом, оглядываясь. — Вот прямо сейчас нас слушает?       Микаса резко повернулась к шкафу и метнула туда нож, который со звоном вонзился в дверцу.       — Я слышала, что у маньяков острое обоняние. Он мог уже учуять запах… стирки.       Леви сдавленно простонал под одеялом. Вивиан моментально закашлялась, пытаясь заглушить звук:       — Да вы что, девочки! Ну какой ещё извращенец, ну вы же в армии! Тут все приличные… — она уже молилась, чтобы Саша не подошла ближе.       Саша вдруг замерла и понюхала воздух:       — А это что за запах?       Леви под одеялом в мыслях: Проклятье. Я поклянусь честью, если выберусь живым — больше никогда не полезу в девчачью спальню.       Вивиан поспешно хлопнула в ладоши, отчаянно переводя разговор:       — Погода такая хорошая, посидели бы хоть внизу, правда?       Саша фыркнула, отмахиваясь:       — Не-а, там Жан горюет, весь этаж соплями залил. Лучше тут останемся.       Вивиан стиснула зубы. Под одеялом у Леви снова покатилась капля пота. Он чувствовал, как из него буквально выжимают жизнь.       — Кстати, Вивиан, — вдруг оживлённо начала Саша. — Твой запор уже прошёл?       Вивиан резко покраснела до ушей:       — Ч-что ты такое говоришь?! Помолчи!       Саша в полном недоумении:       — Серьёзно? Вчера ты сама стонала, что у тебя запор. Говорила, будто внутри тебя живёт булыжник. Прямо сказала: «Я каменная дева. Я обижена кишечником.» А теперь тишина?       Микаса спокойно добавила, словно читая диагноз:       — Я тебе ещё ромашку заварила. Ты от неё плакала.       Вивиан тихо застонала, прикрыв лицо руками. Одеяло слегка содрогнулось, но, к счастью, никто этого не заметил. Под ним Леви вжимался в матрас с лицом, полным страданий, и мысленно прощался с репутацией.       — Да, но не нужно об этом кричать! — взорвалась Вивиан, смущённо зарываясь в плечи. Щёки горели, как у спалившегося воришки.       — Мы же подруги! — искренне возразила Саша. — Кстати, у меня с циклом что-то не то. Такие дикие схватки внутри! Цикл! Цикл проклятый!       Она с надрывом схватилась за живот.       — Микаса, покажи мне снова, как живот разминаешь…       Микаса спокойно села рядом, как настоящая шаманка женского круга, положила ладонь Саше на живот:       — Вот так. Круговыми. Дави, но не до смерти. Думай, что ты — ручей. Проточи путь.       Саша, с мольбой к небу:       — О, ручей… Господи. Я не вода. Я застойная лужа…       Под одеялом тихо, но выразительно донёсся тяжёлый вздох. Только Вивиан его услышала. Она скосила глаза вниз и шепнула сквозь зубы:       — Тише… Прости…       Леви же под одеялом превратился в натуральную сауну. Простынь была мокрая, как после тренировки. Он в агонии прошептал в ответ:       — Ты обращаешься к воде. Меня нет.       Судя по дыханию, он уже почти испарился. Под одеялом в это время буквально терял связь с реальностью. В голове проносилось: твою ж мать за ногу… кишкомотины… как же жарко! Пот ручьями стекал по вискам. А если я прямо здесь сдохну? Он сглотнул. Ещё и в туалет хочется…Он сжал зубы, прикусив щеку изнутри, чтобы хоть как-то удержаться.       И в этот момент — дверь с грохотом распахнулась.       — О, девчонки! — радостно влетел Конни и тут же закрыл за собой дверь, будто проникал в подполье.       Все обернулись.       — Чего тебе? — хором спросили Саша и Микаса.       Вивиан не успела даже ничего сказать — была слишком занята молитвами, чтобы Леви не вырубился от удушья.       Конни, как ни в чём не бывало, прошёл по комнате и с размаху плюхнулся на её кровать.       — Вивиан, у тебя матрас такой жёсткий, кайф. Прям позвоночник вправляется!       Под ним — Леви, который в этот момент испытал второе пришествие.       Вивиан побелела, как простыня под ней. Конни продолжал, не замечая трагедии:       — Короче, приходите сегодня на коньяк. Только смотрите, чтобы капитан не узнал!       — Конни… — выдавила Вивиан с дрожью в голосе, — что за глупости… нельзя так…       — Ты серьёзно?! — Конни возмутился, выгнув бровь. — А кто на прошлых выходных залпом с сапога его выпил?       — ДА МОЛЧИ ТЫ! — заорала она, практически взорвавшись.       — Приговаривала ещё: «В рот я ваши правила!» — добавил Конни с наслаждением. Вивиан захныкала. Она сдавленно опустила взгляд на одеяло, которое в ужасе… замерло. ______       Жан стоял у прилавка столовой, всё ещё в своём траурном костюме, вытирая слёзы кулаком. Перед ним — обычная банка из-под кофе, почти пустая. Он всматривался в неё, как в древнюю реликвию. Глаза его были полны тоски и драматизма, какого бы позавидовал даже театр.       Сзади раздались шаги. Подошёл Армин, осторожно заглянув через плечо:       — Жан… а это что?       Тот грустно вздохнул, взял банку и покрутил её в руках, как будто это была урна из хрусталя:       — Всё, что осталось… от тёти Альмы.       Армин в ужасе отшатнулся:       — Ты… ты собрал прах в банку из-под кофе?       Жан с видом скорбящего святого кивнул:       — Я не мог её выбросить. Она любила утро. А по утрам — кофе. Это… это символично.       Он аккуратно поставил банку на стол, словно боялся, что дух тёти Альмы проснётся и обидится.       — Армин, — выдохнул он, голос дрогнул. — Мне так грустно…       Армин неловко положил ему руку на плечо:       — Я… я понимаю. Но, может, ты… не будешь хранить её рядом с приправами?       Жан всхлипнул, а баночка тихо звякнула о стол.       В соседнем здании царила своя, по-своему благоговейная и… пугающая атмосфера. В углу комнаты, присев на корточки, с серьёзным видом Моблит дорисовывал последние штрихи на большом анатомическом полотне. Поза, линии, выражение лица — всё в мельчайших деталях, будто сам Эрен стоял перед зрителем в первозданной красе. Что, собственно, и происходило.       Ханджи восхищённо хлопала в ладоши, в её голосе звенел восторг:       — Моблит! Это невероятно! Будто настоящий Эрен! Пропорции идеальны! Даже… венка на бедре есть!       Моблит скромно кивнул, всё ещё сосредоточенно вырисовывая тень под ребрами. Эрен тем временем стоял в центре комнаты, абсолютно голый, с лицом человека, пережившего духовный кризис. Пот стекал по его лопаткам, он сдержанно дышал и старался не упасть в обморок.       — Эй, Эрен, тебе жарко? — с заботой спросила Ханджи. — Сейчас я открою окно!       — Нет-нет, всё в порядке, — выдавил Эрен, но она уже распахнула окно настежь. Комната наполнилась свежим летним ветерком. Вроде бы — благословение. Но не для Эрена.       В тот момент Ханджи вдруг присела возле него:       — Подожди… Это что у тебя на ноге? Прыщ? Дай гляну…       Эрен подскочил, едва не вскрикнув. В нём умерло всё чувство достоинства.       — Моблит! Иди сюда, посмотри, большой какой! — с неподдельным интересом позвала Ханджи.       — Господи… — простонал Моблит и, тяжело вздохнув, подошёл, оставив рисунок лежать на краю стола у окна.       И вот тут… вмешалась судьба.       Порыв ветра влетел в окно с поистине драматичным размахом, подхватил громадный лист с анатомией Эрена и — фшух! — унёс его в открытое пространство. Бумага, с изяществом альбатроса, полетела прочь.       — НЕТ! — завопил Эрен, рванувшись вперёд, но его скользкая нога поехала по полу, и он чуть не рухнул на Ханджи.       — Да вы что, издеваетесь… — пробормотал Моблит, следя за тем, как портрет его карьеры улетает в неведомую даль.       Рисунок — величественный, почти художественный шедевр, наполненный анатомической точностью, страстью рисующего и… полной обнажёнкой — медленно летел по воздуху, словно картина судьбы, решившая сама выбрать себе зрителя.       Он грациозно описал дугу над корпусом, прошёл сквозь солнечные лучи, немного подплясал на ветру — и с внезапной точностью приземлился… в лицо унылому Жану.       — Грхф, — издал тот, вглядываясь сквозь бумагу. — Что за…?       Он отлепил лист от лица, развернул его, и первые секунды смотрел молча. Потом моргнул. Потом снова. Затем из его глотки вырвался истерический, захлёбывающийся хохот.       — АХАХАХАХАХАХАХАХАХА! — громыхнул Жан, сгибаясь пополам, — ЭТО ЧТО?! ЭТО ЭРЕН?! С ДЫРКОЙ НА ЖОПЕ?! АХАХАХАХА!       Армин вздрогнул, ошарашенно подошёл ближе, посмотрел. Потом отшатнулся, как от проклятого артефакта.       — Это… это ведь… — он закрыл рот рукой. — Господи… мягкий тип?       Смех Жана разносился по стадиону, отскакивая от стен корпуса, влетая в открытые окна столовой, распугивая голубей и, кажется, заставив Эрвина в библиотеке уронить стопку книг.       Жан тряс портретом в воздухе, не в силах остановиться.       — ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ МОЕЙ ЖИЗНИ!!!       В комнате Вивиан тем временем царил хаос. Саша с подозрением глянула на Конни и сказала:       — Смотри, чтобы тебя потом опять понос не схватил, после такого количества алкоголя.       — Да всё путём! — отмахнулся он.       Но прежде чем спор зашёл дальше, со стороны стадиона раздался громкий, пугающе радостный хохот. Настолько оглушительный, что все вздрогнули.       — Что там? — удивлённо спросила Микаса.       Все, как по команде, подбежали к окну и выглянули.       — Пойдём посмотрим, — первым заговорил Конни.       — Я за, — кивнула Саша.       — Любопытно… — буркнула Микаса, и вся троица направилась к выходу.       Вивиан тем временем тихо выдохнула, почти святая благодарность во взгляде.       — Вивиан, ты с нами? — спросила Саша, уже на пороге.       — Я чуть позже подойду, — быстро ответила та, с видимой поспешностью.       — Ладно, — бросила Саша и скрылась за дверью.       Когда за ними закрылась дверь, Вивиан медленно повернулась к своему одеялу…       С под одеяла вырвался еле различимый, усталый стон. Вивиан аккуратно приподняла угол, будто заглядывая в пекло.       Картина предстала без прикрас: Леви, весь красный, слипшиеся волосы, пот струится по вискам, глаза чуть влажные — не то от духоты, не то от внутреннего морального распада.       — Вивиан, — прохрипел он с трагизмом философа, — скажи честно… ты меня ненавидишь?       Она застыла, виновато захлопала ресницами.       — Прости-и-и…       Он медленно, не меняя выражения лица, как будто так и было задумано, поднялся на прессе, сел и уставился в пустоту. Выглядел он так, будто пережил и войну, и Эру диареи, и все душевные муки, которые только могла уготовить жизнь.       Вивиан кинула беглый взгляд на простыню — на ней чётко отпечатался силуэт его мокрой спины, словно призрачный след потного мученика.       — Ты… ты в порядке? — спросила она робко, будто разговаривала с человеком, которого только что разминировали.       Леви, не меняя интонации:       — Я хочу стать глухим. Чтобы больше никогда этого не слышать. Ни про чай с ромашкой, ни водных рек, ни… запоров в три акта.       Он опустил голову.       — Я не человек. Я варенный лук.       Вивиан сдерживала смех, глядя на своего трагически томного героя.       Леви повернулся к ней, на лице вновь появилось то равнодушное выражение, с которым он обычно отчитывал новобранцев за пыль под кроватью:       — Так что… запор прошёл?       Вивиан захныкала так трагично, будто он только что пришёл за её душой. Закрыв лицо руками, она покраснела до корней волос, будто солнце решило отныне всходить исключительно в её лице.       — Ты чудовище… — простонала она сквозь ладони.       Леви молча встал. Выглядело это почти величественно, если бы не факт, что он был абсолютно мокрым, с прилипшей ко лбу чёлкой и глазами, в которых плескалась и усталость, и… срочность.       Он вышел из комнаты не то чтобы с достоинством, не то чтобы сбегая, а скорее… в отчаянной попытке добраться до уборной до того, как его постигнет окончательное фиаско.       Путь был тяжёл. Душа — надломлена. Кишечник — освобождён.