Часть 3. Где умирает свет

В Пустоши всё забывается быстро. Или так кажеться. Имена. Молитвы. Последние крики. Всё сливается с её шумом, покрывается пеплом. Исчезает навсегда — укрытое тьмой, охраняемое молчанием. Но свет помнит. Проблеском среди облаков, вспышкой молнии, блеском бабочки — он запоминает, запечатлевает картинку и несёт её дальше сквозь часы, недели, месяцы, годы, века. Несёт без цели — лишь бы сохранить эту крохотную крупицу памяти. Мартин прошёл вдоль искорёженного обелиска, отмеченного пеплом и молчанием. Здесь когда-то стояли воины Древних — тех, кто пал ещё до прихода первых Скайкидов. Он чувствовал это… нет, не чувствовал — знал. Он своим существованием был обязан только им, Древним. Если бы не их неудача, их соблазн — владеть энергией, покорить природу, использовать её ресурсы без меры и насыщения — его, как и других детей света, сейчас бы не существовало. Здесь всё было не так, как учили. Скайкиды — не первые. Они, возможно, последние. Очистители. Наблюдатели. Спасители. Он подошёл к месту, где песок светился изнутри — тёплым, почти обжигающим светом. Ещё одна жертва Пустоши. Это место словно мстило — мстило всему живому за то, что с ним сделали. Его побили, исчерпали, отравили, осквернили… и бросили. Тут никогда не бывает по-настоящему тихо. Пустошь злится, кряхтит, стонет, плачет, скребётся, страдает. Она просит о помощи. Просит прощения. Просит шанса — хоть одного — на новую жизнь. Мартин подошёл ближе и опустился на колено, разгребая песок руками. Добравшись до угасающего тела, он снял маску с ребёнка света и прижал бездыханное тело к груди, позволяя себе просто… посидеть так. Молча. Хоть немного.