На берегу

Оставаться надолго в душном, суетливом городе не получалось, он слишком давил на неё своей тяжестью, своим безразличием, своим постоянным напоминанием о том, что она тут чужая. Хоть теперь у неё и было своё скромное, грязное, но всё же — жилище, она предпочитала, при первой же возможности, сбегать к полюбившейся бухточке, с её дикой красотой и умиротворяющей тишиной, сидеть на холодном, мокром песке и смотреть на бесконечный океан, сливающийся с серым небом в одно целое. Шум волн, накатывающих на берег, немного успокаивал её израненные мысли, приглушал голоса в голове, но не так сильно, как хотелось бы, не до конца. Перебинтованная рука вновь предательски кровила, тоненькая алая струйка просачивалась сквозь слои ткани, напоминая о её попытке сбежать от боли. Девушка слишком часто, неосознанно, давила на бинты, пытаясь физическим воздействием убрать невыносимую душевную боль, словно кровь могла унести с собой её страдания. Возможно, ей и правда нужна была профессиональная помощь, кто-то, кто смог бы выслушать её, понять её, помочь ей разобраться в этом хаосе мыслей и чувств, кто-то, кто смог бы вытащить её из этой тёмной, бездонной пропасти. Она даже пару раз, украдкой, думала об этом, вспоминая того странного, но доброго человека на берегу — Райлена… Но нет. Джинкс никогда, ни за что на свете не станет просить чьей-либо помощи. Её участь — быть одной, искупать свою вину в одиночестве, медленно, но верно угасая в этом жестоком, безразличном мире. С мастерской пока пришлось повременить, отложить эту светлую мечту на неопределённое будущее, потому что найти какое-то подходящее место, да ещё и арендовать его, просто не было денег. Она металась из стороны в сторону, не зная, что делать дальше, чем себя занять. Хотелось отвлечься на что-то… Хоть на что-нибудь, хоть на минуту забыть обо всём. Снова начать мастерить оружие, подрывные устройства? Нет, она больше никогда в жизни не притронется к нему, даже под страхом смерти, её тошнит от вида пороха и металла. Тогда что? Что-то полезное, что принесёт пользу другим, что поможет хоть кому-нибудь… Так думал и мистер Большой Молоток, когда увлечённо мастерил свои хекстековые штуки, искренне веря, что они помогут людям, однако, в конце концов, всё превратилось в оружие, в смерть и разрушение. Она боялась снова убивать, боялась, что её благие намерения вновь обернутся трагедией. На битву в Пилтовере она пришла исключительно благодаря Экко. Почти целый месяц перед этим он терпеливо, шаг за шагом, пытался привести её в чувство, вернуть её к реальности, постепенно выстраивая хоть какое-то подобие доверия. По щеке предательски скатилась одинокая слезинка, оставив за собой мокрый след. Нет… Она не будет думать о нём, о его добрых глазах, полных сочувствия и понимания, о его нежных прикосновениях, обещающих защиту и покой. Слишком больно, невыносимо больно. И о Вай тоже не будет. И об Ише… И о Силко, и о Вандере. Нет, нет, нет! Хватит! Предательское сознание, словно назло, продолжало подкидывать всё новые и новые образы. Лица тех, кого она любила и потеряла, мелькали перед глазами. Она резко обхватила голову руками, сжимая виски с такой силой, будто пытаясь раздавить череп, и начала отчаянно, бессмысленно раскачиваться взад-вперёд, сжимая зубы до скрежета, до боли в челюстях, пытаясь заглушить нарастающий шум в голове. Слёзы, горячие и солёные, ручьями потекли по щекам, падая на грязные колени. Когда же это уже закончится? Когда она наконец сможет отдохнуть, сможет выдохнуть, сможет просто жить? Воздуха катастрофически не хватало в лёгких, она задыхалась, словно кто-то душил её невидимыми руками, сжимая горло всё сильнее и сильнее. Паника медленно, но верно начинала брать над ней верх. И без того немногочисленные проблески разума неумолимо гасли, уступая место нарастающему хаосу. Джинкс больше не контролировала себя. Её дыхание сбилось окончательно, превратившись в судорожные, хриплые всхлипы, словно она тонула, захлёбываясь в собственных слезах и страхах. Грудь сдавило невыносимой тяжестью. Сердце бешено колотилось. Перед глазами всё поплыло, расплываясь в мутную, бесформенную массу. Голоса в голове, словно обезумевший хор, слились в один оглушительный, невыносимый вопль, разрывающий мозг на части. Она слышала голоса Иши, Вай, Силко, Вандера, Экко, все они кричали, обвиняли, умоляли, проклинали её одновременно. В животе всё скрутило в тугой, болезненный узел, к горлу подступила тошнота. Она чувствовала, как её тошнит воспоминаниями, виной, ненавистью к себе. Ей вдруг стало безумно холодно, несмотря на то, что был летний день. Холод проникал под кожу, пробирал до костей, замораживая душу. Её начало трясти, била мелкая, неконтролируемая дрожь, мышцы сводило болезненной судорогой. Она попыталась встать, но ноги не слушались, подкашивались. Тело было чужим, непослушным, словно кукла, лишённая воли. Ей казалось, что она умирает, что это конец, что сейчас разум окончательно покинет её, унося в пучину безумия, где нет места ни надежде, ни спасению, ни даже смерти. Она не хотела умирать, но и жить так больше не могла. В отчаянии она судорожно схватилась за горло, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но лёгкие не слушались, отказывались работать. Джинкс упала на песок, скрючившись в позе эмбриона. Судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, она шептала беззвучно, обращаясь к кому-то неведомому, умоляя о пощаде, о милосердии, о спасении. Но мольбы остались без ответа. Паника захлестнула её целиком, унося в бездну отчаяния, где нет ни времени, ни пространства, ни даже боли. Она тонула, задыхалась, умирала… Мир вокруг Джинкс, и без того хрупкий и нестабильный, вдруг словно сошёл с ума, сжавшись до размеров её собственного, измученного страхом и виной, дрожащего от напряжения тела. Океан, когда-то даровавший ей хоть какое-то подобие спокойствия, теперь ревел в унисон с бурей, неистово бушующей в её голове, словно злорадствуя над её бессилием. И вдруг, сквозь колючий, режущий хаос паники она почувствовала тепло. Сначала лёгкое, едва уловимое, словно робкий солнечный луч, затем более ощутимое, обволакивающее, словно мягкий, пушистый плед, бережно согревающий заледеневшее тело, возвращая его к жизни. В мутной, дрожащей пелене перед глазами постепенно, возник знакомый, успокаивающий силуэт. Райлен. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас было полно сочувствия и тревоги. Как он узнал, где она? Как он нашёл её в этой безлюдной бухте? Джинкс попыталась что-то сказать, попросить о помощи, умолять о прощении, извиниться за свою слабость, за то, что не может справиться с собой, но слова предательски застряли в пересохшем горле, вырвавшись лишь хриплым, прерывистым стоном. Райлен, не колеблясь ни секунды, опустился рядом с ней на колени. Его лицо, озаренное бледным, призрачным светом заходящего солнца, выражало лишь искреннее сочувствие и глубокое понимание. Ни брезгливости, ни страха, ни осуждения, только бескорыстное желание помочь, облегчить её страдания, вернуть её к свету. Он медленно, бережно, словно обращаясь с хрупким, нежным цветком, протянул руку и едва коснулся её головы, невесомо, почти неощутимо. Это лёгкое прикосновение пронзило её током, пробежав по всему телу мощной волной тепла и облегчения. В этот самый момент шум прибоя притих, отступил на задний план, уступив место тихой, мелодичной музыке, льющейся откуда-то изнутри, словно кто-то играл на арфе, успокаивая её душу. Джинкс почувствовала, как от Райлена исходит какая-то странная, незнакомая, но невероятно приятная, умиротворяющая энергия, как ласковое, тёплое море, медленно и нежно омывающее её израненную, истерзанную душу, смывая с неё всю грязь, всю усталость, всю боль, всё отчаяние. Голоса в голове начали постепенно стихать, теряя свою ядовитую, разрушительную силу, превращаясь в тихий, едва различимый шёпот. Вспышки мучительных воспоминаний стали реже, слабее. Дыхание, до этого судорожное и прерывистое, постепенно выравнивалось, становясь более глубоким, ровным и спокойным. Сердцебиение, до этого бешеное и неистовое, замедлилось, уступая место мерному, умиротворяющему ритму. Она закрыла глаза, полностью отдавшись во власть этого странного, исцеляющего прикосновения, доверяя свою жизнь этому незнакомцу. Было страшно, непонятно, немного неловко, но в то же время невероятно хорошо, словно она, наконец, нашла то, что так долго искала. Джинкс чувствовала, как постепенно отступает липкий, парализующий страх, как рассеивается густая, удушающая тьма, как где-то в самой глубине её израненной души зарождается слабая, робкая надежда. Райлен продолжал держать руку на её голове, молчаливо, терпеливо, нежно, исцеляя её не только магией, но и своим присутствием, своей безмолвной поддержкой, своим искренним желанием помочь. Ветер нежно трепал его волосы, а в его глазах отражался свет заходящего солнца, как будто он сам был неким источником тепла и света, способным рассеять любую тьму. Постепенно паническая атака отступила. Джинкс, обессиленная, выжатая, как лимон, но умиротворённая, лежала на холодном, мокром песке, прислушиваясь к своему ровному, спокойному дыханию и ощущая приятное, согревающее тепло руки Райлена на своей голове. Мир, наконец, снова обрёл свои чёткие очертания, звуки стали ясными и понятными, краски — более яркими и насыщенными. Она снова была здесь, на этом тихом, безлюдном пляже, под этим бескрайним небом, в этом измученном, истерзанном теле, в этом жестоком, несправедливом мире. Открыв глаза, она робко, неуверенно встретилась взглядом с Райленом. В его глазах она не увидела ни жалости, ни осуждения, ни отвращения, ни страха, а лишь глубокое, искреннее сочувствие, безграничное понимание и нежную заботу, словно он видел её насквозь. — Всё хорошо, Джинкс, — тихо произнёс он, его голос звучал мягко и невероятно успокаивающе, вселяя надежду в измученную душу. — Ты в безопасности. Холодный ветер резал кожу, напоминая о её беззащитности, о её одиночестве в этом мире. Песок, на котором она лежала, пропитался влагой и холодом, проникающим сквозь тонкую ткань брюк, вызывая неприятную дрожь. Но Джинкс ничего не замечала. Тишина, наступившая после прикосновения Райлена, была почти осязаемой, словно мягкое, пушистое одеяло, бережно окутывающее её израненную, истерзанную душу, даруя ей хоть какое-то подобие покоя. Но эта тишина, одновременно такая желанная и такая пугающая, давила на неё своей тяжестью. Джинкс молча изучала Райлена, пытаясь разгадать его мотивы, понять, что он за человек, почему он так настойчиво, несмотря на её грубость и отчуждённость, пытается ей помочь, что ему от неё нужно. В его глазах, внимательных, проницательных, но при этом полных доброты и понимания, не было ни единого намёка на корысть, обман или скрытый умысел. Наконец, не выдержав этого напряжённого молчания, она нарушила эту гнетущую тишину, прошептав хриплым, дрожащим голосом, всё ещё чувствуя слабость во всём теле: — Что… что ты сделал? Что это было? Райлен, словно ожидая этого вопроса, мягко, ободряюще улыбнулся. — Я просто помог тебе немного успокоить твой измученный разум, Джинкс, — ответил он спокойно, как будто говорил о чём-то обыденном. — Ты пережила очень сильный приступ паники. — Я и сама знаю, что пережила приступ! — огрызнулась она, тут же пожалев о своей грубости, привычка огрызаться была сильнее её самой. — Я… эм… Спасибо. — Не стоит благодарности, — ответил Райлен, по-прежнему сохраняя спокойствие и доброжелательность. — Гораздо важнее понять, что именно происходит с тобой, что вызывает эти приступы, чтобы научиться справляться с ними самостоятельно, контролировать свой разум, а не быть его заложником. Джинкс ощетинилась, поджала губы, отводя взгляд в сторону. Говорить о своих проблемах, делиться своими страхами, обнажать свою душу перед кем-либо было для неё невыносимо, словно пытка. Ей было гораздо проще взорвать всё вокруг, уничтожить всё, что ей дорого, чем открыться кому-то. — Зачем тебе всё это? — спросила она, бросая на Райлена быстрый, подозрительный взгляд. — Зачем тебе возиться со мной, с чокнутой подрывницей, с безумной преступницей? Что тебе от меня нужно? Райлен вздохнул, словно готовясь к долгому и сложному разговору. Он присел рядом с Джинкс на песок, несмотря на холод и сырость, демонстрируя тем самым свою готовность быть рядом с ней, разделить её страдания. — Я вижу в тебе не только «чокнутую подрывницу» или «безумную преступницу», Джинкс, — ответил он искренне, глядя ей прямо в глаза. — Я вижу в тебе человека, личность, которая страдает, которая потерялась в этом мире, которая ищет свой путь. Я верю, что ты способна на большее, чем просто разрушения и хаос. Я верю, что ты можешь найти свой путь, обрести покой. И я просто хочу помочь тебе в этом, если ты позволишь. Джинкс, услышав его слова, усмехнулась, но в её усмешке не было ни злобы, ни презрения, лишь глубокая, щемящая грусть, словно она не верила в то, что он говорит, она считала себя недостойной счастья. — Ты слишком многого хочешь от меня, — прошептала она, глядя на свои руки, перепачканные песком. — Я… я сама не знаю, кто я такая. И тут её словно прорвало, словно открылся шлюз, и плотина, сдерживающая поток страданий, гнева, боли и отчаяния, вдруг рухнула, выпуская наружу всё то, что она так долго, так тщательно скрывала в глубине своей израненной души. — Я… раньше я была Паудер, — прошептала она почти беззвучно. — Я была маленькой, наивной, доверчивой девочкой, которая хотела только одного — чтобы её любили, чтобы её приняли, чтобы она была нужна хоть кому-нибудь. Но я всё испортила… Я подвела всех… Я случайно убила своих друзей… Я убила Вандера… Я монстр… Она не выдержала, и горькие, жгучие слёзы хлынули из её глаз, обжигая щёки и застилая взгляд. Она закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от ужасов прошлого. Райлен молча ждал, терпеливо и спокойно, не перебивая её, не осуждая, не жалея, просто позволяя ей выплеснуть всю боль, всё отчаяние, накопившееся за долгие годы страданий. — Потом появился Силко… — продолжала она, сквозь слёзы, — Он… он спас меня, он поднял меня с самого дна, он дал мне новую жизнь, новую цель. Он научил меня быть сильной, быть безжалостной, не доверять никому… Он сделал из меня Джинкс… Но я… я всё равно чувствую себя потерянной, сломленной, пустой… Я не знаю, кто я такая на самом деле… Паудер? Джинкс? Кто из них настоящая? Она подняла на Райлена заплаканные глаза, полные отчаяния и мольбы о помощи. — Я монстр… Я проклята… Я никогда не смогу быть счастливой… — Ты не монстр, Джинкс, — тихо, но уверенно произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Ты просто человек, который пережил слишком много боли и страданий, который совершал ошибки, как и все мы. И ты сейчас ищешь свой путь, пытаешься найти себя, найти своё место в этом мире. Это нормально. Он взял её руки в свои, его прикосновение было тёплым, обнадёживающим и успокаивающим, словно передавая ей свою энергию, свою силу, свою веру. — Ты не должна выбирать между Паудер и Джинкс, — продолжил он, — Обе они — часть тебя, часть твоей личности. Ты не можешь просто отбросить одну из них, словно старую, ненужную вещь. Важно научиться находить баланс между ними, принять обе свои стороны — светлую и тёмную, сильную и слабую. Только тогда ты сможешь стать целостной личностью, обрести гармонию с собой. Джинкс, услышав его слова, нахмурилась, словно пытаясь разгадать сложную головоломку, не понимая, что он имеет в виду. — Баланс? Какой ещё баланс? — спросила она скептически. — Джинкс — это хаос, это разрушение, это безумие! А Паудер… Паудер была слабой, глупой, наивной… Она не смогла защитить тех, кого любила. — Паудер была доброй, любящей, заботливой и сострадательной, — возразил Райлен, мягко, но настойчиво. — Она хотела только одного — мира, любви и счастья для своих близких. А Джинкс — сильная, независимая, смелая, она не боится выражать свои чувства, она умеет защищать себя и своих близких. Тебе нужно научиться объединять эти качества, чтобы стать полноценной, гармоничной личностью, а не воевать самой с собой. Джинкс задумалась над его словами, словно примеряя их на себя, пытаясь понять, что он имеет в виду. Это звучало… логично, разумно, правильно, но в то же время невероятно сложно, почти невозможно. Как можно объединить добро и зло, хаос и порядок, слабость и силу? Как можно принять в себе то, что она ненавидит? — Я не знаю, как это сделать, — прошептала она растерянно, чувствуя себя совершенно потерянной и сломленной. — Я не умею… Я не знаю, с чего начать… — Я помогу тебе, — пообещал Райлен, глядя ей прямо в глаза, вселяя уверенность и надежду, — Но ты должна этого захотеть, Джинкс. Ты должна поверить в себя, в свой потенциал, в свою возможность измениться. Ты должна захотеть стать лучше. Он медленно отпустил её руки и встал, глядя на неё сверху вниз, словно предлагая ей помощь, но не настаивая, давая ей возможность сделать выбор самостоятельно. — Подумай над моими словами, Джинкс, — произнёс он тихо, но уверенно. — А я буду ждать. Когда будешь готова, приходи сюда. И, словно растворившись в тумане, он исчез, оставив Джинкс наедине со своими мыслями, со своим прошлым, со своей виной и со своей, едва зародившейся, надеждой.

***

Джинкс осторожно закрыла за собой обшарпанную, скрипучую дверь своей комнатушки, словно боясь спугнуть призрачную тишину, царившую внутри. Затем, обессиленная, не раздеваясь, плюхнулась на продавленную кровать, уставившись невидящим взглядом в грязный потолок, надеясь найти там ответы на свои мучительные вопросы. В душе царило непонятное, тревожное чувство, похожее на смутное предчувствие надвигающейся беды. Словно кто-то чужой, без спроса, залез в её личное пространство, в её душу, нагло порылся в её самых сокровенных мыслях и чувствах, оставив после себя неприятный осадок. Точнее, если честно признаться себе, она сама, по доброй воле, снова раскрыла кому-то свою душу. А она так делала очень редко… Точно не со всеми подряд, точнее, этих избранных можно было буквально пересчитать по пальцам одной руки. Больше всего о ней знал Силко. Ему она могла рассказать всё, доверить все свои секреты, не боясь осуждения или предательства. Потом — Иша. Как ни странно, когда не можешь получить ответ от человека, когда знаешь, что он тебя не понимает до конца, то рассказывать ему о том, что у тебя на уме, становится на удивление легко, словно сбрасываешь с плеч непосильную ношу. И что теперь? Все эти люди, когда-то столь важные для неё, все они теперь в могиле, в прошлом, в её памяти, и никогда уже не вернутся. Последним, совсем недавно, до части её израненного, безумного разума добрался Экко. Выжил ли он в той страшной битве, в этом хаосе взрывов и перестрелок, она не знала, да и знать не хотела, боялась услышать плохие новости, но всем своим истерзанным сердцем надеялась, что он выжил, что он жив и здоров. И вот… Ещё один человек, совершенно незнакомый, загадочный, таинственный, который каким-то образом умудрился выбить из неё что-то важное, что-то личное, сокровенное. Райлен вызывал у неё странное, непонятное чувство, похожее на доверие, но такое хрупкое и ненадежное, словно тонкий лёд. Это до жути пугало, вселяло тревогу и заставляло насторожиться. Она, потерявшись в своих мрачных мыслях, устало закрыла лицо руками, пытаясь отгородиться от всего мира, от этого грязного, вонючего города, от этого убогого существования, прислушиваясь к окружающим её звукам, словно пытаясь заземлиться. За тонкой, картонной стенкой раздавались громкие, недвусмысленные женские стоны, перемежающиеся мужским рычанием, от чего она раздражённо выругалась сквозь зубы и злобно повернулась к стенке спиной, словно это могло остановить этот шум. Сверху, судя по грохоту и крикам, снова ругались соседи, деля что-то, выясняя отношения. Да, тишины, увы, не было не только в её голове, полной безумных голосов и кошмарных воспоминаний, но и в её доме. Она вдруг решила принять горячий душ, чтобы хоть немного расслабиться, смыть с себя грязь и усталость, и попытаться спокойно поразмышлять, привести свои мысли в порядок, найти хоть какой-то выход из этой запутанной ситуации. Обжигающие струи воды нещадно хлестали по её бледной, израненной коже. Но Джинкс, казалось, не чувствовала ни боли, ни дискомфорта. Она стояла, неподвижная, словно статуя, в этой убогой, пропахшей плесенью ванной комнате, закрыв глаза и отгородившись от внешнего мира. Она позволяла горячей воде смывать с себя остатки дня, пота, усталости, грязи и, конечно же, тревоги, которая впилась в её сознание, не давая ни секунды покоя. Но вода, увы, была бессильна против более глубоких ран, против тех шрамов, что остались в её душе, против липкой вины, против страхов. Под слоем поношенной одежды скрывалось худощавое, почти подростковое, но удивительно подвижное и сильное тело. Узкие, чуть угловатые плечи, плоский живот, длинные ноги, покрытые паутиной едва заметных шрамов, синяков и ссадин. Её кожа, обычно бледная, почти прозрачная, сейчас порозовела под напором обжигающих струй воды, выгодно оттеняя яркий, причудливый рисунок татуировок. Вместо длинных, развевающихся кос, её волосы были коротко, почти по-мальчишески острижены. Капли воды стекали по лицу, смывая остатки грязи, туши и подводки, обнажая её истинное лицо — лицо юной, измученной, сломленной девушки, с огромными, распахнутыми миру розовыми глазами, полными одновременно грусти, тоски, удивления и дерзкого, бунтарского вызова. Её губы, обычно накрашенные яркой помадой, сейчас были бледными, слегка обветренными и небрежно обкусанными, выдавая её нервозность. Она закрыла глаза, и в её голове тут же возник образ Райлена, его спокойный, внимательный, изучающий взгляд, его обнадёживающие, вселяющие надежду слова. Стоит ли ей доверять этому незнакомцу? Стоит ли ей принимать его помощь? С одной стороны, ей отчаянно, почти безумно хотелось верить ему, хотелось хоть раз в жизни почувствовать себя в безопасности, хотелось, чтобы кто-то снова увидел в ней не монстра, не безумную преступницу, а просто живого человека, нуждающегося в поддержке, в понимании, в любви. Ей отчаянно нужен был кто-то, кто смог бы вытащить её из этой липкой, удушающей тьмы, кто смог бы научить её жить дальше, а не просто выживать, кто смог бы помочь ей найти себя, своё место в этом жестоком, несправедливом мире. Но с другой стороны, страх, словно ядовитая змея, обвивал её разум, нашептывая о предательстве, об опасностях, предостерегая от опрометчивых шагов. Она боялась открыться, боялась довериться, боялась снова испытать эту невыносимую боль предательства и потери, словно её снова и снова протыкали ножом. Она слишком много раз падала, слишком много раз теряла тех, кто был ей дорог, и она больше не хотела испытывать эту агонию. К тому же, она никак не могла понять, что Райлену нужно от неё. Зачем ему тратить на неё своё драгоценное время и силы? Что он в ней видит? Какую выгоду он из этого извлечёт? Она упорно не верила в бескорыстную доброту, в альтруизм, считая их глупой выдумкой. Каждый в этом мире что-то ищет, преследует свои цели, добивается своей выгоды, и Райлен не мог быть исключением. Может быть, он хочет использовать её, как оружие, как пешку в своей игре? Может быть, он хочет манипулировать ею, подчинить её своей воле, превратить её в свою марионетку? Может быть, он просто хочет… Она резко встряхнула головой, словно сбрасывая с себя наваждение, отгоняя эти тревожные, параноидальные мысли. Она не могла позволить страху снова парализовать её волю, лишить её способности принимать решения. Она должна была взять себя в руки, собрать остатки разума, оценить ситуацию, взвесить все «за» и «против», проанализировать возможные риски и выбрать тот путь, который, по её мнению, принесёт ей хоть какую-то пользу, хоть какое-то облегчение. И тут в её голове промелькнула мысль о мастерской, о создании чего-то нового, а не о разрушении. Она вспомнила глаза мальчика, полные искренней благодарности и восторга, когда она починила его сломанную деревянную лошадку. Она вспомнила слова Райлена о балансе между Паудер и Джинкс, о принятии себя, о гармонии с собой. Может быть, эта мастерская — это и есть её шанс? Шанс найти тот самый вожделенный баланс, шанс на новую, нормальную жизнь, шанс на какое-то подобие искупления за все свои прошлые грехи? А Райлен… Может быть, он действительно видит в ней что-то большее, чем просто безумную, опасную подрывницу? Может быть, он искренне хочет ей помочь, вывести её из тьмы, показать ей свет? Джинкс, конечно, не знала точного ответа на эти вопросы, и вряд ли когда-нибудь узнает. Но она точно знала одно: она не сможет двигаться дальше, не сможет жить, пока не примет окончательное решение, пока не сделает этот сложный выбор. С решительным видом она выключила воду, словно отрезая себя от прошлого, вышла из душевой кабины и энергично, почти яростно вытерлась грубым полотенцем, пытаясь стереть с себя все сомнения. Посмотрев на своё отражение в запотевшем, мутном, разбитом зеркале, она вдруг увидела не чудовище, не преступницу, не безумную психопатку, а просто молодую, измученную, но всё ещё живую девушку, отчаянно ищущую свой путь, жаждущую любви, понимания и принятия. И в этот самый момент она, наконец, приняла трудное, но необходимое решение, словно скинув с плеч непосильный груз, обременявший её долгие годы. Она попробует. Она даст Райлену и себе шанс. Она рискнёт, несмотря на все свои страхи. Но она будет осторожной, как никогда раньше. Она будет держать глаза широко открытыми, следить за каждым его словом, за каждым его действием. Она не позволит ему манипулировать ею, использовать её в своих целях. Она попробует найти свой баланс, попробует стать лучше, попробует жить дальше, как бы трудно это ни было. Потому что, в конце концов, у неё больше не было ничего другого, кроме этой робкой, едва зародившейся надежды, и Джинкс не могла позволить себе её потерять, она просто обязана была за неё бороться.

***

Солнце палило нещадно, словно решив отыграться за все дни, когда оно было скрыто за плотной пеленой туч. Песок, раскалённый добела, обжигал босые ноги, заставляя Джинкс то и дело переступать с ноги на ногу, но она терпеливо стояла на месте, всматриваясь вдаль, в бескрайнюю морскую гладь, сливающуюся с горизонтом. Прошло уже несколько дней, наполненных мучительными сомнениями, бесконечными размышлениями и отчаянными попытками заглушить назойливые голоса в голове. Она перебирала в уме все возможные сценарии, словно играя в шахматы с самой собой, пытаясь предвидеть каждый ход Райлена, просчитать все риски и выгоды. Она терзалась вопросом, не совершает ли она огромную ошибку, доверившись незнакомцу. Но как бы она ни старалась, как бы ни сопротивлялась, она не могла отделаться от мысли, что это её единственный шанс вырваться из замкнутого круга отчаяния. Стиснув зубы, она вновь взглянула на горизонт. Сомнения грызли её изнутри, но она упорно стояла на своём. Она решила дать себе шанс, рискнуть, поверить в то, что где-то там, впереди, её ждёт что-то лучшее, чем то, что у неё есть сейчас. И вот, вдалеке, появилась крошечная фигура. По мере приближения она становилась всё более отчётливой, и вскоре Джинкс безошибочно узнала Райлена. Сердце бешено заколотилось в груди, словно пойманная в клетку птица. Джинкс почувствовала, как по спине пробегает дрожь. Она попыталась успокоиться, глубоко вдохнуть, но ничего не помогало. Райлен подошёл ближе, и его лицо озарилось мягкой, приветливой улыбкой. Он остановился в нескольких шагах от Джинкс, терпеливо ожидая, когда она заговорит. Она молчала, собираясь с духом, словно перед прыжком в бездну. Слова застревали в горле, не давая ей говорить. Ей было трудно признаться в своей слабости, попросить о помощи, открыть свою душу перед этим незнакомцем. Но она знала, что должна это сделать. Если она хочет измениться, если она хочет найти свой путь, ей придётся преодолеть свою гордость, свой страх, свою неуверенность. Собрав всю волю в кулак, Джинкс, наконец, произнесла: — Я… Я долго думала, — её голос дрожал, выдавая её волнение. — О том, что ты сказал. О балансе… О Паудер… О Джинкс… Она сделала глубокий вдох и продолжила: — И я решила… Я решила попробовать. Мне… нужна твоя помощь.