Яд, что принимаешь добровольно

Следующий день отличался заметной прохладой. То ли весна робеет заявить о своих правах, то ли так сказалась до обиды странная отстранённость Себастьяна. «И вовсе не следует так беспокоиться об этом. Это не в первый раз, когда он закрывается в себе», — думала Фелиция. Только он не закрылся. Он внезапно начал разговаривать с Оминисом, интересно, почему? Он даже с Гарретом обменивался фразочками по поводу квиддича, это было очень непривычно для него. Да и Имельда не была обделена его вниманием. Хоть Фелиция относилась к своей соседке с теплотой и уважением (не многие ведь смогут сохранить лицо, проиграв новенькой в гонке на мётлах), но сейчас она больше раздражала своими разговорами о том, как бы поскорее вернули квиддич. Все уроки она провела рядом с Оминисом. С ним было спокойнее. Как будто он был единственной постоянной константой в этом изменчивом мире. Даже когда он просто молчит. — Ты в курсе, что происходит с Себастьяном? — не выдержала Найтингейл на уроке по прорицаниям. Профессор Онай тем временем раздавала классу журнал сновидений, чтобы все заполняли его в течение месяца. — Учитывая обстоятельства, он держится куда лучше, чем я ожидал. Я думаю, всё дело в Анне. Она до сих пор не прислала ни единого письма после того, как сбежала из тех катакомб. И я... Я тоже волнуюсь о ней. Внезапно Фелиция почувствовала неприятный укол совести. Как она могла думать только о себе и своих чувствах, когда ее лучший друг в таком состоянии? Но нет, это не совсем то. Вряд ли вчерашнее поведение можно оправдать своим горем. Иногда тебе кажется, что ты через многое уже прошел с человеком и понимаешь его. А затем осознаешь, насколько ты ошибаешься. Вечер наступил почти внезапно. Солнце утонуло в закатном свете под воды Чёрного озера, оставляя фиолетовые разрезы в небе. Каминное пламя отбрасывало трепещущие тени на стены гостиной Слизерина, превращая обычный вечер в таинственный ритуал. Фелиция сидела, скрючившись над учебником по трансфигурации, но буквы расплывались перед глазами. Где-то за спиной смеялся Себастьян — этот чертовски знакомый смех, который заставлял её нутро вскипеть. Её пальцы непроизвольно коснулись губ. Вчера в оранжерее он прижал её к столу с удобрениями. До неприличного сложно было скрыть дрожь в её коленях, настолько близко он был. — Мечтаешь? — голос прозвучал прямо у уха, заставив её вздрогнуть. Она резко обернулась — гостиная была уже пуста. Когда все ушли? Когда он подошёл так близко? Себастьян стоял перед ней, склонив голову набок. В его карих глазах танцевали золотые искры — те самые, что появились вчера в закатном отражении солнца. — Я... повторяла формулы, — солгала она, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. Он опустился на диван так близко, что его колено коснулось её ноги. — Врёшь. Ты думала о обо мне, я уверен. О том, какой же я... Как это сказать? Несносный? О том, что я веду себя странно. О том, что произошло вчера. — Его палец приподнял её подбородок. — О том, как ты кусаешь губу, когда смотришь на меня. Его губы застыли в сантиметре от её — так близко, что она чувствовала сладковатый аромат ванили, смешанный с чем-то тёмным и пряным. Время остановилось. Она затаила дыхание, боясь, что любое движение разрушит этот хрупкий момент. «Мерлин, почему меня так парализует каждый раз, когда он так близко?» — кричал ее внутренний голос, но сама она робко поддалась вперёд. Первый поцелуй был таким лёгким, что больше походил на случайность. Его губы едва коснулись её — мягко, неуверенно, будто он боялся её спугнуть. Как перо, упавшее с крыла феникса. Её сердце сначала замерло, потом рванулось в бешеный галоп. Ладони вспотели, но она не отстранилась — не могла. Это было... совсем не так, как она представляла. Пьянящая ваниль запеленала сознание словно в кокон из шелковых нитей. Его пальцы осторожно скользнули по её щеке к виску, отводя непослушную прядь волос. Движение было таким бережным, что у неё сжалось горло. Слизеринец отстранился всего на дюйм, его тёмные глаза искали в её взгляде ответ. В них читалась странная смесь — желание, страх, что-то почти... уязвимое. Девушка не отвела взгляд. Не сказала "нет". И этого оказалось достаточно. Позже она будет вспоминать этот момент и думать: "Вот где я совершила первую ошибку". Что-то в нём сломалось. Его руки впились в её волосы, притягивая так резко, что её голова запрокинулась назад. Второй поцелуй уже не был вопросом — это был захват. Аромат ударил в нос с новой силой — слишком сладкий, приторный, как переваренный сироп. Его язык скользнул между её губ, и она почувствовала явную горечь — будто в этом поцелуе было что-то... ядовитое. Его зубы задели её нижнюю губу — сначала нежно, потом сильнее, почти до боли. Она вскрикнула, и он тут же смягчил укус, но было поздно: в груди уже разлилось странное тепло, опасное, как передозировка стимулятором. — Ты... не представляешь... — он говорил прерывисто, губы скользили по её шее, — как долго я терпел. Каждое слово обжигало кожу. Если первый поцелуй шептал: «Можно?», то этот стал криком: «Ты моя». Его руки скользнули под её рубашку, пальцы впились в кожу так, что завтра останутся синяки. Она должна была остановить его. Но её тело выгнулось навстречу, пальцы сами вцепились в его плечи. Ваниль кружила голову, как самый сильный дурман. «Это неправильно. Он мой друг. Но почему это так... хорошо?» — сейчас голос совести утонул в каком-то доселе неведомом чувстве, в чем-то диком, первобытном. Он оторвался, его глаза были чёрными от желания. — Скажи мне остановиться. — Голос звучал хрипло, но в нём читался вызов. «Проверяет меня?» — мелькнуло в голове. Она не сказала ни слова. Просто потянулась к нему сама — это стало точкой невозврата. Он потянул её за собой, и она очутилась у него на коленях. Его тело под ней было твёрдым, напряжённым — он сдерживался, и это сводило её с ума. — Ты так прекрасна... — его голос звучал хрипло, губы скользнули к её уху. — Я столько раз представлял, как это будет. Его зубы слегка задели чувствительную кожу под ухом, и она невольно застонала. От этого звука он зарычал что-то нечленораздельное и снова нашёл её губы. — Ну и дела, — раздался насмешливый голос. — Я что, не вовремя? Фелиция дёрнулась, пытаясь отстраниться, но его руки — железные тиски — не ослабли. Наоборот, пальцы впились в её талию ещё сильнее. — Имельда, ради бороды Мерлина, — его голос звучал раздражённо, но в нем читалась не вражда, скорее досада, он глаза не отводил от Фелиции, — Дай нам одну минуту. Его глаза говорили яснее слов: «Ты никуда не денешься». Имельда закатила глаза, но ушла, оставив дверь приоткрытой. В комнату ворвался поток воздуха из коридора, и Фелиция вдохнула — впервые за последние минуты. Дурман рассеялся, и в голове прояснилось. "Что мы делаем? Это неправильно". Он снова наклонился, но теперь она чувствовала каждое движение: его жадность, его право собственности. Его руки под рубашкой оставляли следы, которые завтра посинеют. — Себастьян, остановись! — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Он замер, потом медленно отстранился. Его лицо изменилось мгновенно — появилась привычная насмешливая ухмылка, но глаза оставались тёмными. — Ты сама начала целовать меня, — заметил он, поправляя мантию. — И отвечала мне так, будто годы ждала этого. Он наклонился, его губы коснулись её уха, и он прошептал: "Лиша". Одно слово — и в нём всё: "Ты моя. Даже если убежишь — я уже в твоей крови." — Когда-нибудь тебе надоест убегать, — пересадив Фелицию на диван, словно бы она ничего не весила, Себастьян ушёл, оставив её с дрожащими руками и привкусом ванили на губах. Девушка поднесла пальцы к губам — они горели. Потом к шее — там явственно прощупывались следы от его зубов. Сладость во рту стала приторной, как испорченное зелье. Она попыталась сглотнуть, но вкус не исчезал.