Глава 3

1927 год. Мел скрипит, выводя на школьной доске дроби, а в коридорах роится гул голосов, эхо каблучков по паркету, жалобный скрип отодвигаемых стульев. Эмма, погруженная в тишину своих мыслей, сидела у окна. Правая рука покоилась на холодной линейке, а левая, с аккуратностью каллиграфа, выводила решение задачи. Лёгкая складка пролегла между тонких бровей, сдвинутых к переносице. Задача не представляла сложности, но необходимость расписывать каждый шаг решения, как того требовала учительница, вызывала в ней глухое раздражение. Ребекка Барнс, соседка по парте, подалась вперед, близоруко щурясь на доску. Очки, объявленные «давящими за ушами», были сняты еще в начале урока. В начале учебного года Эмма, повинуясь внезапному порыву, подошла к учителю и попросила разрешения сидеть с Ребеккой. Просто так. Без объяснений. С того дня их парты разделила одна общая судьба. Ребекка являла собой полную противоположность Эммы: открытая и эмоциональная, она оглашала коридоры звонким смехом, говорила быстро и увлеченно, неизменно пытаясь вовлечь Эмму в разговор, даже если в ответ получала лишь сдержанное «мм» или едва заметный кивок. Тёмно-русые волосы Ребекки были заплетены в две тугие косы, а щёки густо усыпаны веснушками, словно россыпью золотых монет. Светло-зелёные глаза излучали тихую доброту, слегка омрачённую лёгкой грустью. Необычайно светлые ресницы придавали взгляду оттенок детской растерянности. После уроков Ребекка, не теряя времени, пригласила Эмму к себе домой: «Пошли ко мне, объяснишь мне эти дурацкие задачки, а то я ничего не понимаю. Только не суди строго, мы живём… ну, не совсем как ты». Эмма не поняла, что имела в виду Ребекка. Ей нравился её запах – мятных конфет и домашнего мыла, – и нравился её голос: высокий, но не резкий, словно всегда готовый рассказать захватывающую историю. Дом Барнсов располагался в квартале за парком. Красный кирпич, узкое крыльцо, истоптанные ступени. Дверь украшала старая латунная ручка, хранящая на себе отпечатки времени. Но несмотря на ветхость, все дышало чистотой: стёкла сверкали, коврик у двери был тщательно выбит, а в воздухе витал аромат лаванды и свежего мыла. Первое, что бросилось Эмме в глаза, – фотографии на стене. Небольшие, в потёртых рамках, расставленные с трепетной заботой. На одной – мужчина в военной форме, смущённо улыбающийся в объектив. На другой – женщина с медными волосами, склонившаяся над швейной машинкой. На других – дети, играющие во дворе. Между рамками приютился засохший вереск, бережно перевязанный лентой. Он выглядел чужеродно среди простых обоев и выцветших штор –словно осколок чего-то далёкого и сокровенного. На кухне стоял стол, покрытый клеёнкой в клетку. Рядом – кувшин с водой, стопка тетрадей и тарелка с румяными яблоками. Обстановка была простой, но в воздухе ощущалось присутствие свежей выпечки и отзвуки недавнего смеха. — Мам, я привела Эмму! — позвала Ребекка, проходя на кухню. Из спальни донеслось хриплое покашливание и тихий, усталый голос: — Варенье на полке. И чайник поставь, доченька. — Это мама, — прошептала Ребекка, доставая чашки. — Она устала. Всегда устает. Много работает, с тех пор как папы не стало. Они уселись за стол и принялись за задачи. Эмма чертила аккуратные столбики, терпеливо объясняя каждое действие. Ребекка ерзала на стуле, ковыряла ложкой в варенье, но внимательно слушала. Иногда повторяла вслух объяснения Эммы, и та утвердительно кивала: правильно. Внезапно грохнула входная дверь. Раздался звонкий смех, топот шагов и уверенный, немного хрипловатый голос: — Бекки, я дома! — Ужин не готов! — весело крикнула Ребекка в ответ. — Сам разогревай! В дверях появился высокий подросток с обветренным лицом. Форма школьной спортивной команды сидела на нём небрежно, волосы были растрёпаны, куртка распахнута. На шее красовался полосатый шарф, а за плечами висел потрёпанный рюкзак. Он ворвался в кухню, словно вспышка, наполняя её шумом и жизнью, и казалось, что всё вокруг преобразилось от его присутствия. — А это кто у нас? — спросил он, бросив быстрый взгляд на Эмму. — Это моя подружка. Мы с ней в одном классе, — с усмешкой ответила Ребекка. — Не веришь, что у меня бывают друзья? Он расхохотался. Открыто и заразительно. Подошёл ближе и протянул руку. — Джеймс Барнс. Но все зовут меня Баки. А ты? Эмма подняла глаза. Осторожно приняла его руку и, сдержанно кивнув, произнесла: — Эммануэль Фостер. На долю секунды он замер, потом опустил руку и, усмехнувшись, произнес: — Приятно познакомиться, Эммануэль Фостер. Лицо Эммы оставалось невозмутимым. Она не любила фамильярности. Он был слишком… громким. Слишком уверенным. Слишком быстро сократил дистанцию. Ей это не понравилось. Она снова опустила взгляд в тетрадь. — Мы решаем задачи. Не мешай, пожалуйста. — серьезно заявила Ребекка. — Ага, конечно, — отступил Баки, но, прежде чем исчезнуть за дверью своей комнаты, пробормотал в сторону сестры: — Ты привела домой королеву Бруклина. Когда дверь за ним закрылась, Ребекка посмотрела на Эмму, прищурившись. — Он нормальный, честно. Просто дурачится. — Мне всё равно, — ответила та, стряхивая крошки с тетради. — Это же не его задачи. Ребекка усмехнулась. Затем подалась вперёд, словно делясь сокровенной тайной: — Знаешь, он тайком ест сгущёнку. С ложки, прямо в шкафу. Эмма впервые улыбнулась. Едва заметно. В тот день, уходя, она обернулась на пороге. Засохший вереск, словно прощаясь, покачивался на гвозде. И в её памяти остался этот вечер — не из-за Джеймса, а из-за исписанных тетрадей, аромата яблочного пирога и ощущения: здесь любят, даже когда тяжело. Она не знала тогда, что этот скромный вереск со временем найдёт своё место в памятной коробочке с дорогими сердцу историями. Что её взгляд на Джеймса Барнса изменится еще тысячу раз. И что упрямство её и мягкость Ребекки создадут союз, который продлится на всю жизнь.