Глава 4

1928 год. В доме Фостеров витал густой аромат муки, ванили и цедры лимона. Распахнутые окна кухни жадно впускали тёплый воздух, напоенный пробуждающейся зеленью, а где-то за горизонтом садов утробно рычали первые газонокосилки, нарушая сонный покой. На подоконнике восседал фарфоровый чайник в цветочек, покрытый тонкой паутиной трещин – верный спутник многих чаепитий. Бабушка оставила его здесь, словно частицу себя, во время одного из своих нечастых приездов. Эмма любила думать о нем как о старом псе: молчаливом, преданном, хранящем в себе запахи прошлого, отзвуки голосов и обрывки давно ушедших разговоров. На столе, залитом солнечным светом, покоилась раскрытая книга рецептов, потемневшая от времени. Ее обложка хранила следы бесчисленных прикосновений, а на самом уголке застыло рубиновое пятно от вишнёвого варенья. На первой странице, словно драгоценная реликвия, алела надпись, сделанная выцветшими чернилами: “Лорел Оделия Фостер. Нью-Гейвен, 1928” — Это бабушка? — Эмма провела кончиком пальца по шершавой бумаге. — Моя мама, да. Твоя бабушка, — отозвалась Розали с теплой улыбкой. Сегодня ее волосы были собраны в низкий пучок, а на переднике красовались живописные следы муки. — А твое второе имя — Лорел — дано в ее честь. Я тебе рассказывала? — Кажется, один раз, — пробормотала Эмма, устраиваясь на высоком табурете у стола и робко касаясь края старинной страницы. — Она тоже любила готовить? Розали кивнула, присаживаясь рядом. Она бережно открыла книгу на закладке из выцветшей бежевой ленточки – на странице с рецептом пирога с лимонным курдом. — Она говорила, что выпечка — это как шитье. Сначала кажется просто, но стоит сделать неверный стежок — и все насмарку. Зато если вложить душу — получится вещь, способная пережить века. Эмма молча слушала, завороженно глядя на мать. Ей нравилось, когда Розали рассказывала такие истории, – ее голос тогда становился мягче и тише, словно она беседовала сама с собой, с девочкой из далекого прошлого. На кухне царила атмосфера уюта и тепла. Белые шторы, словно паруса, колыхались от легкого сквозняка, в стеклянной миске аппетитно поблескивали желтки яиц, а на деревянной дощечке терпеливо ждали своей очереди сочные лимоны. Все вокруг дышало домом: потертые деревянные ручки ножей, медная миска с вмятиной на боку, и даже рисунок на обоях – спелые груши и нежные перья – казался до боли родным. Они начали взбивать яйца. Розали бережно придерживала миску, а Эмма старательно орудовала венчиком. В воздух поднялось тончайшее облако мучной пыли, закружившись в медленном вальсе. Эмма не удержалась и чихнула, а мама заразительно рассмеялась: — Бабушка всегда говорила: если готовишь и не испачкалась – значит, делаешь это без души. — А у нее было свое кафе? — с надеждой в голосе спросила Эмма. — Нет, — Розали задумчиво нахмурилась, погружаясь в воспоминания. — Но она об этом мечтала. Просто тогда было непросто… Но она вела эту книгу, словно готовилась к чему-то большому. Записывала все до мелочей – даже то, сколько минут лучше всего остужать тесто на подоконнике. Лицо Эммы, в котором так явно проступали черты матери, выражало глубокую задумчивость. Ее пальцы лениво вырисовывали причудливые круги на рассыпанной по столу муке. В воображении девочки начали складываться яркие образы: светящиеся витрины, заполненные аппетитной выпечкой, меню, написанное мелом на грифельной доске, уютные стулья у окна, залитого солнечным светом, и, конечно же, этот ни с чем не сравнимый аромат: лимон, тёплое тесто, воспоминания. Она слегка прикусила нижнюю губу, отчего верхняя казалась еще более пухлой, чем обычно. — А можно я… когда вырасту… открою кафе по ее рецептам? Розали долго смотрела на дочь, словно пытаясь разглядеть в ней что-то новое. Потом кивнула, и в ее ореховых глазах вспыхнул огонёк — тёплый, упрямый и настоящий. — Можно. Но с одним условием. — Каким? — сгорая от любопытства, спросила Эмма. — Ты будешь добавлять свои собственные рецепты. Потому что ты не просто Лорел. Ты – Эммануэль. Когда пирог, наконец, отправился в горячее жерло духовки, Розали поставила чайник. Пока он нагревался, Эмма снова погрузилась в изучение старинной книги. Бумага была тёплой и шершавой на ощупь, местами ломкой от времени, но до боли родной. Внутри – не просто рецепты, а целая сокровищница: мелкие пометки на полях, забавные рисунки и наброски. На одной из страничек обнаружился карандашный эскиз уютной пекарни с большой витриной, на другой – схема расстановки мебели и предполагаемый цвет скатертей. — Мам? — тихо позвала Эмма. — М-м? — отозвалась Розали, наливая ароматный чай в чашки и добавляя в него каплю молока, как любила ее бабушка. — А можно я тоже буду добавлять сюда свои заметки? — Конечно, милая, — с теплотой в голосе ответила Розали. — Это теперь и твоя книга. Когда пирог достали из духовки, он источал аромат, похожий на самое первое, самое драгоценное воспоминание. Эмма приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь: лимонный слой аппетитно блестел золотом, тесто поднялось ровно, а края слегка потрескались – не идеально, но по-настоящему. Вечером она сидела у окна с любимой тетрадкой, увлеченно рисуя карандашом свое будущее маленькое кафе: с деревянными ставнями и красивой вывеской: “Домашняя выпечка по рецептам семьи Эмануэль Фостер” Отец тихо подошел сзади и нежно положил руку ей на плечо. — Что рисуешь, звездочка? — ласково спросил он. — Будущее, — мечтательно ответила Эмма, не отрываясь от своего волшебного эскиза.