Глава 5

1929 год. Послеполуденный воздух на детской площадке звенел калейдоскопом звуков: заливистый смех, скрипучая трель качелей, глухой стук мяча и азартные крики мальчишек, несущихся навстречу приключениям. Июльский день щедро осыпал округу золотым светом, отчего даже листва деревьев казалась гуще и сочнее, чем обычно. Эмма сидела на скамейке возле самой качели. Одна нога, поджатая, укрывалась под платьем, другая – касалась земли босыми пальцами. На коленях покоился раскрытый альбом, а рядом – распахнутая сокровищница цветных карандашей. Солнце играло в её каштановых волосах, рождая тёплые блики, трепещущие от лёгкого ветерка. На кончике носа – едва заметная пылинка муки, напоминание об утренней кулинарной магии с мамой, о которой она и не подозревала. — А вот здесь, — с пылом вещала Ребекка, восседая рядом, — должны быть цветы! Обязательно! Живые, с запахом. Мама говорит, что цветы делают человека мягче. Она ткнула пальцем в угол рисунка. Эмма, приподняв уголок губ в едва заметной улыбке, кивнула и принялась старательно обводить контур клумбы. — Какие? — Пионы… Или сирень… Нет, лучше вереск! Как тот, что висит у нас дома. Он, конечно, сушёный, но всё равно пахнет. — Вереск, — пробормотала Эмма, добавляя лиловые штрихи к краю рисунка, создавая иллюзию нежной текстуры. — И, может быть… небольшую табличку у входа: “Кафе Памяти”. Ребекка мечтательно запрокинула голову к небу, и солнечные лучи запутались в её волосах, стянутых скромной лентой – единственным украшением на фоне старенького, но аккуратно заштопанного платья. Очки, норовившие сползти с переносицы, она привычно подталкивала пальцем в перерывах между фонтанирующими идеями. — А еще, в уголке – полку с книгами! Только не как в библиотеке, а так, чтобы можно было читать с пирожным и запивать истории ароматным чаем. — Можно, — мягко согласилась Эмма. — Даже нужно. В её альбоме уже накопилось больше двадцати эскизов – фасады, витрины, вывески, каждый из которых был пропитан мечтой. Но этот, созданный вместе с Ребеккой, казался ей самым живым, самым настоящим. Словно вместе с цветами и уютными скамейками в план этого волшебного кафе начинала врастать сама жизнь – с её неповторимыми запахами, приглушенными шумами и множеством лиц, каждое из которых хранит свою историю. Позади скрипнула калитка, нарушая идиллию момента. Но девочки, увлечённые полётом фантазии, не обернулись. — Глянь, Барнс, — раздался чей-то насмешливый голос. — Твоя сестрица опять с этой всезнайкой рисует пирожки. — Это кафе, — бросил Джеймс, стараясь придать своему голосу оттенок безразличия. — А не пирожки. Он шёл в компании трёх мальчишек из школы. Один из них небрежно жевал яблоко, другой – ритмично бросал мяч о землю. Солнце искрилось в его волосах, которые за последний год заметно потемнели. Лишь непокорный вихор на затылке, словно неуловимый луч детства, напоминал о прежнем, более взбалмошном Баки. — Эй, Баки, хочешь, останемся, погоняем мяч? — предложил высокий, веснушчатый парень. Баки отрицательно покачал головой. — Позже. Идите без меня. Он замедлил шаг, задержавшись у края площадки. Сделал вид, что изучает песочницу, качающиеся качели, плывущие по небу облака. Но на самом деле взгляд его был прикован к Эмме. Она не смеялась. Эмма никогда не смеялась во весь голос – лишь прятала улыбку в уголках губ, словно храня её как драгоценный секрет. И верхняя губа, чуть полнее нижней, придавала её лицу выражение задумчивости и нежной грусти. Эту особенность Баки подметил еще при первой мимолётной встрече. Её движения были аккуратными, почти взрослой точности, и во всей её хрупкой фигуре было что-то такое, что Баки никак не мог объяснить – ни себе, ни своим друзьям. Как будто она знала нечто важное, сокровенное, недоступное остальным. — Привет, Ребекка, — произнёс он, делая робкий шаг ближе. Ребекка подняла глаза и одарила его лучезарной улыбкой. — Привет, Джеймс! Хочешь порисовать с нами? Эмма продолжала увлечённо рисовать, словно его и вовсе не существовало. — Я… просто посмотрю, — быстро ответил он, тут же переведя взгляд на Эмму. — Это твои рисунки? Она молча кивнула, не поднимая глаз. — Очень красиво. Правда. — Он замолчал, жадно ожидая хоть какой-то реакции. Эмма наконец оторвалась от альбома. Её глаза, тёмно-серые и сосредоточенные, напоминали взгляд опытного часовщика, внимательно изучающего сложный механизм. Она посмотрела прямо на него, спокойно и уверенно. — Спасибо. Мы с Ребеккой разрабатываем план кафе. — Кафе? Настоящего? — Когда-нибудь, — уклончиво ответила она, снова погружаясь в альбом. — Это еще не всё. Баки внезапно почувствовал себя растерянным. Он почесал затылок, ощущая, как откуда-то из глубины груди поднимается странное, щекочущее чувство. Как будто он одновременно слишком велик для этой детской площадки и слишком мал для неё, для этой загадочной девочки с карандашами. Он хотел пошутить – как обычно. Или, поддразнивая, назвать её “умницей”. Но вместо этого неожиданно для себя произнёс: — Я бы обязательно пришёл. Если бы ты его открыла. Эмма задержала на нём взгляд чуть дольше обычного. Выражение её лица оставалось невозмутимым, но где-то в самой глубине глаз мелькнул крошечный, едва заметный огонёк надежды. — Посмотрим. Он постоял еще немного, зачарованно наблюдая за тем, как они снова углубились в волшебный мир альбома. Потом резко развернулся и ушёл, засунув руки в карманы и делая непривычно широкие шаги. И не заметил, как предательски порозовели кончики его ушей. Ребекка тихонько хихикнула, нарушая тишину. — По-моему, он к тебе неравнодушен. — Он просто любопытный, — невозмутимо ответила Эмма, вновь склоняясь над фасадом кафе и сосредоточенно выводя ровные линии. Но в уголке её губ всё-таки появилась едва заметная, робкая улыбка, словно маленькое солнышко, пробившееся сквозь тучи.