Глава 16

1940 год. Почти год миновал после похорон, и дом Барнсов вновь наполнялся смехом – приглушенным эхом прежней радости, но все же живым. Боль не покинула их, но затаилась, уступив место повседневности, оставив на сердце лишь светлую, щемящую память. Баки, вопреки всему, не сломался. Более того – он трижды взошел на пьедестал, став чемпионом по боксу среди юниоров. Его фото украсило полосу местной газеты: взгляд, полный уверенности, влажные от пота темные волосы, перчатки, сжатые в кулаки. Едва заметный шрам на щеке – словно отметина бойца, выкованного из горя и стали. Он не кичился победами, лишь сдержанно кивал в ответ на поздравления. Но бокс для него был не просто спортом. Это была отчаянная битва за выживание. Заключить злость и боль в кожаную оболочку груши, утопить их в глухом звуке удара, выплеснуть в стремительном выпаде. Бокс выковал из него силу. Он рос, становился выше, мускулистее. Мальчик уступал место мужчине, но лишь Эмма знала, что ночами он все еще шепчет слова матери – в тишине своего разума, в одиночестве своей души. Эмма, в свою очередь, углубилась в учебу. Медицинский колледж оказался испытанием, но она, как и всегда, была непреклонна. Особенно, когда дело касалось помощи другим. Её пальцы обретали сноровку, ловко перевязывая раны, а голос звучал твердо и уверенно даже в самых критических ситуациях. Она росла, расцветала не только как студентка, но и как личность. Она часто навещала Барнсов. Помогала Ребекке по хозяйству, пекла для Джеймса его любимый хлеб, наполняя дом теплым ароматом сдобы, звонким смехом и нежной женской заботой. Они нуждались в этом. И она тоже. — Хочешь в кино? — спросил Баки однажды, в один из тихих апрельских вечеров. Он прислонился к дверному косяку магазина её родителей, расслабленно скрестив руки на груди. На нем была светлая, слегка помятая рубашка, волосы зачесаны назад. Эмма вышла из магазина с папкой бумаг в руках, поправила светлый берет. — Что показывают? — Неважно. Главное – попкорн, полумрак и хорошая компания, — он улыбнулся своей фирменной улыбкой: чуть кривоватой, с хитринкой в глазах. Эмма фыркнула, но кивнула. — Хорошо. Но после – танцы. — Договорились, — сказал Баки и легонько коснулся губами её носа. Они сидели на заднем ряду, обмениваясь тихими взглядами в отблесках проектора. Фильм оказался романтичным – черно-белые тени, кружевные вуали и музыка оркестра. Баки пару раз шепнул ей что-то смешное на ухо, и она едва сдерживала смех, прикрывая рот ладонью. Потом был парк, мерцающие огоньки, музыка, плывущая над танцплощадкой, как весенний туман. Эмма была в кремовом платье с тонкими рукавами. Баки – в пиджаке, с расстегнутым воротом рубашки. Он протянул ей руку. — Разрешите пригласить вас на танец, мисс Фостер? — Только если не наступите мне на ногу, мистер Барнс. Они закружились в танце. Сначала неловко, потом все более уверенно. Его ладонь легла на её талию легко и привычно. Её рука – на его плече. Волосы Эммы слегка развевались на ветру, а глаза искрились. Баки смотрел на неё и не мог не восхититься тем, как она изменилась. В ней появилась грация взрослой женщины – твердость во взгляде, плавность движений, внутренняя сила. Но в то же время в ней жила та самая девочка, которая однажды подарила ему браслет, испекла пирог и – самое главное – осталась рядом, когда он был сломлен. Он притянул её чуть ближе, и Эмма не отстранилась. Когда музыка стихла, и огни парка начали гаснуть, Баки предложил проводить Эмму до дома. Она лишь кивнула, поправив берет, и взяла его под руку. Их шаги сливались с тихим шелестом листьев под ногами, а на небе уже зажигались первые звезды. Дом Фостеров стоял в глубине двора, утопая в тени старых яблонь. Джеймс замедлил шаг, не желая расставаться с этим вечером. Но прежде чем они успели обменяться и парой слов, из темноты вырвался рыжий вихрь – Брук, с радостным лаем бросился к ним навстречу. — Брук! — рассмеялась Эмма, но пес, казалось, не слышал её, тут же запрыгнув передними лапами на Баки. Тот едва устоял на ногах, но тут же расхохотался, почесывая Брука за ухом. — Ну что, старина, соскучился? Пес вилял хвостом, словно хотел оторвать его, тыкался мокрым носом в ладонь Баки, а потом вновь прыгал, пытаясь лизнуть его в щеку. — Предатель, — с притворной обидой проговорила Эмма. — Я его кормлю, а он тебя любит больше. — Ну, я же его сюда притащил, — Баки ухмыльнулся, наконец опустив Брука на землю. Пес тут же уселся рядом, высунув язык, и преданно уставился на него. Эмма покачала головой, но её глаза светились теплом. — Спасибо, что проводил. Кивнул и он взял её руку, слегка сжав пальцы. Между ними повисла тишина – теплая, наполненная невысказанными чувствами. Брук, словно понимая интимность момента, тихо зевнул и отошел в сторону, укладываясь на траву. Эмма подняла глаза на Баки. В лунном свете его черты казались мягче, а взгляд – глубже. Она потянулась к нему, и он встретил её на полпути. Их губы соприкоснулись легко, почти неуверенно, но затем Баки притянул её ближе, и поцелуй стал более уверенным. Эмма чувствовала, как его пальцы осторожно вплелись в её волосы, как её сердце бешено заколотилось где-то в горле. А потом – резкий кашель. Они разом отпрянули друг от друга. На крыльце, в свете фонаря, стояли Ричард и Розали. Отец скрестил руки на груди, а мать прикрыла рот рукой, но в её глазах читалось скорее умиление, чем неодобрение. — Пап, мам… — Эмма попыталась сделать вид, будто ничего не произошло, но её щеки пылали. — Мистер Фостер, миссис Фостер, — Баки выпрямился, стараясь сохранить достоинство, хотя уши его тоже горели. Ричард тяжело вздохнул, но уголки его губ дрогнули. — Уже поздно, Джеймс. — Да, сэр. Я как раз уходил. Розали, наконец, не выдержала и рассмеялась. — Заходи завтра, Джеймс. Я испеку яблочный пирог. Баки кивнул, бросив последний взгляд на Эмму. — Спокойной ночи, Эм. — Спокойной ночи. Он развернулся и зашагал прочь, а Брук, верный своей привязанности, проводил его до калитки, виляя хвостом. Эмма вошла в дом, чувствуя себя одновременно смущенной и счастливой. Она знала, что родители все видели, но почему-то это не казалось ей катастрофой. Наоборот, в их взглядах она прочла одобрение и какую-то давнюю, теплую надежду. Она поднялась в свою комнату, прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В голове все еще кружились отголоски танца, смех Баки и ощущение его губ на своих. Она коснулась пальцами губ, словно пытаясь удержать ускользающее воспоминание. Утром весь дом пах яблочным пирогом. Розали, напевая что-то себе под нос, хлопотала на кухне, а Ричард читал газету за столом. Как только Эмма вошла, родители обменялись многозначительными взглядами. — Доброе утро, соня, — сказала Розали, ставя перед ней тарелку с пирогом. — Джеймс скоро будет, помоги мне накрыть на стол. Эмма улыбнулась и с удовольствием принялась помогать матери. Она чувствовала себя так, словно вернулась в детство, где нет места заботам и печалям, а есть только тепло родного дома и предвкушение чего-то хорошего. Баки пришел с охапкой полевых цветов. Их аромат наполнил дом, смешиваясь с запахом яблок и корицы. Он слегка смутился, протягивая букет Эмме, но она приняла его с радостной улыбкой. За столом царила теплая, семейная атмосфера. Ричард рассказывал смешные истории, Розали подкладывала всем пирог, а Джеймс и Эмма обменивались взглядами, полными нежности и обещаний. Этот день был наполнен простым, человеческим счастьем, таким необходимым в предчувствии надвигающейся бури.