Глава 17

1941 год. Морозное утро сочилось запахом железа и гари, въедливым и горьким. На привокзальной площади толпились провожающие: картузы рабочих, потертые чемоданы, солдатские вещмешки, материнские платки, скрывающие покрасневшие от слез глаза, отцовские поджатые губы. И над всем этим – поезда. Длинные составы, тяжело дышащие паром, словно выдыхающие всеобщее предчувствие беды. Баки должен был уйти в армию. Настоящую. Не тренировочный лагерь, не кружок бокса – теперь всё было по-настоящему. Форма, приказ, присяга. Последние ночи он почти не спал. И не потому что боялся, а от осознания неминуемой перемены, от тяжести надвигающегося "завтра". Он стоял возле вагона в солдатской шинели, с вещмешком за плечами, и, казалось, впервые в жизни потерял дар речи. Под короткой стрижкой взгляд стал жестче, взрослее. Рядом Стив, в своей старой куртке и вязаном шарфе, прятал дрожащие руки в карманах, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Ребекка держалась прямо. Сдержанная, с гордо выпрямленной спиной. На её губах не было и намёка на улыбку, а в глазах плескалась тревога. Та же боль застыла и в глазах Эммы. Эмма стояла чуть поодаль, кутаясь в светло-серое пальто, на котором не хватало одной пуговицы – утром оторвалась, и не было ни сил, ни времени пришить. Ветер играл непослушными прядями каштановых волос, но она не обращала на это внимания. В глубине ее глаз таился блеск невыплаканных слез – едва уловимый, но Баки заметил его сразу. Розали приобняла дочь за плечи. Ричард молча стоял рядом, лишь коротко кивнул Джеймсу, когда тот посмотрел на него. Тишина давила. — Ну, — Баки попытался изобразить улыбку, — это ведь не навсегда. Пишите хоть иногда, ладно? — Если сам будешь строчить, Бак, — пробормотал Стив, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожащий подбородок. Баки легонько хлопнул его по плечу. — Буду. Но за почерк не ручаюсь. Ребекка, несмело шагнув вперед, обняла брата. Прижалась к нему на мгновение, словно пытаясь удержать. — Береги себя, слышишь? — Обязательно, Бекки. Эмма молчала. Слова застревали в горле. Ей казалось, стоит ей произнести хоть слово – и плотину прорвёт, выпуская наружу клубок страха, тоски и отчаяния. Сейчас она еще держалась, но внутри все сжималось от боли. Баки подошел к ней ближе. — Манни… Она подняла глаза. Он заметил, как дрожат ее ресницы. — Обещай, что вернешься. Он взял ее ладонь в свою. На тонком запястье – браслет. Тот самый. С зелено-синим плетением и выгравированным сердечком. Точно такой же, как и у него. Он провёл большим пальцем по узлу, задержался на гладкой поверхности пластинки. — Обещаю, — тихо произнес он. Затем наклонился и нежно коснулся губами ее лба. С трепетной нежностью. Эмма, содрогаясь, уткнулась лицом в его грудь. И только там, спрятанная от чужих взглядов, позволила себе пролить три горькие слезинки. Не больше. Она боялась, что если расплачется по-настоящему – он не сможет уехать. И ей будет ужасно стыдно за свою слабость. Он крепко обнял ее. — Все будет хорошо. Она неуверенно кивнула. — Я буду ждать. Пронзительный гудок паровоза разорвал тишину. Эмма отступила на шаг. Баки в последний раз обнял Стива, Ребекку, коротко кивнул Розали и Ричарду в знак прощания. Вскочил в вагон и, прильнув к окну, смотрел, пока поезд трогается. Все молча махали ему вслед. Эмма держала руку поднятой, неподвижно. На запястье блестел браслет. Баки коснулся своего, уголки его губ тронула грустная улыбка. Поезд набирал скорость. Грохот колёс и протяжный гудок эхом отдавались в ушах, а перрон уже опустел, словно поезд увез с собой не только солдат, но и саму жизнь. Эмма стояла, как вкопанная, не в силах пошевелиться, пока Ребекка не подошла и не взяла ее за руку. Молча, они побрели домой по знакомым улицам, мимо булочной с запахом свежего хлеба, мимо старого клена, под которым Джеймс когда-то махал ей рукой, сбегая с тренировки.