Глава 18

1942 год. Казалось, прошла вечность с тех пор, как они виделись в последний раз. Океаны разлуки, опалённые жаром сражений армейские дороги, пропитанные болью и запахом лекарств госпитальные палаты, недописанные письма, хранящие тепло ладоней, и бесконечные, тревожные ночи встали между ними непреодолимой стеной. Но каждый рассвет и каждый закат неизменно начинались и заканчивались одной мыслью – друг о друге. Под бледным светом луны, серебрившим край его сурового лица, Баки сидел у входа в палатку, прислонившись к грубо сколоченному деревянному ящику. Время оставило свой отпечаток: на загорелой коже поселилась пыль дорог, волосы, отросшие и взъерошенные, выдавали усталость. Под рукавом военной формы, словно талисман, виднелся знакомый браслет – плетёная из зелёно-синих нитей петля с аккуратным узлом и маленькой, потёртой пластинкой. Не отдавая себе отчёта, пальцы машинально перебирали узелки, находя в них утешение. Этот браслет был его якорем в бушующем океане войны. Глядя на него, Баки видел её смех, когда он запамятовал название цветка, который робко вплел в её волосы. Он чувствовал её испуг на вершине колеса обозрения и помнил, как крепко она сжимала его руку. В памяти всплывали даже самые незначительные детали: чуть криво завязанные шнурки на её ботинках. Имена сослуживцев меркли и забывались, но каждый штрих её облика, каждый звук её голоса бережно хранились в его сердце, словно драгоценные реликвии. Он пытался писать ей письма, но слова казались слишком бедными, чтобы выразить всю глубину его чувств. Комкая исписанные листки, он шептал с кривой усмешкой: "Слишком много эмоций для одного конверта". Эмма работала допоздна, отдавая все силы спасению раненых. Медицинский колледж вооружил её знаниями, но оказался бессилен подготовить к ужасам войны: к крикам, разрывающим ночную тишину, к удушающему запаху медикаментов, к изматывающей усталости, проникшей в каждую клетку тела. Она редко жаловалась, стиснув зубы, перенося все тяготы. Лишь вечером, возвращаясь в пустую комнату, она позволяла себе минутку слабости. Сбрасывала форменную одежду, надевала старую пижаму и, сняв браслет, бережно клала его рядом с подушкой. Забравшись под одеяло, она прижимала к себе плюшевого зайца – того самого. От времени одно ушко у него перекосилось, а нитки на животике разошлись, но она так и не зашила его, боясь стереть с него прикосновение Джеймса. Иногда она тихо разговаривала с ним, делясь своими страхами и надеждами. — Он вернётся, правда? — шептала она, гладя мягкую шерсть игрушки. — Я просто… иногда мне так страшно. Кажется, что этому не будет конца. Проходя мимо парка, она останавливалась у старых качелей. Пустые, они напоминали о счастливых днях. Но больше всего Эмма боялась, что его лицо начнёт стираться в памяти. Она отчаянно вглядывалась в свои воспоминания, как в старую, выцветшую фотографию, боясь упустить хоть малейшую деталь: контуры лица, глубину глаз, ямочку на щеке в момент улыбки. Всё было важно. Всё – хрупко, как стекло. И в его холодной палатке, и в её одинокой комнате, сердца их были наполнены друг другом. Словно сквозь время и пространство тянулась невидимая нить, такая же прочная, как та, из которой был сплетён их талисман – браслет. И в каждом её витке таилось обещание. Живое, тихое, упрямое: "Я жду".