Глава 20

Письмо от Эммы 15 января 1944 года «Мой дорогой Джеймс, Сегодня день вымотал душу до дна. Я думала, что огрубела сердцем, привыкла к этому кошмару, но к нему невозможно привыкнуть. Каждый час в госпиталь вливается новая кровь – юные создания, едва оперившиеся мальчишки, опалённые войной. Я делаю, все что в моих силах: перевязываю кровоточащие раны, вкладываю в их ладони тепло своей руки, шепчу слова, призванные усмирить страх. Но иногда жизнь утекает сквозь пальцы, и они уходят прямо у меня на руках, оставляя лишь холодную пустоту. А я должна оставаться скалой, не дать волю слезам, не выдать отчаяние, терзающее душу. Лишь ночью, в тишине, позволяю себе выдохнуть, сбросив маску непроницаемости. Засыпаю, прижимая к себе нашего зайца. Помнишь, как ты выиграл его для меня на той ярмарке? Теперь он – мой верный страж, частица дома, отголосок тебя. Я прячу лицо в его мягкое, шерстяное ухо и представляю, что рядом твое сильное плечо – опора и защита. Тогда становится чуть легче, словно боль немного отступает. Я тоскую, Джеймс. Тоскую до изнеможения, до физической боли в груди. Иногда, словно безумная, ловлю себя на том, что жду твой уверенный шаг в коридоре, твой заразительный, теплый смех. Хочу знать, как ты, мой любимый. Ты ешь хоть немного? Спишь ли ты изредка? Держишься ли, несмотря ни на что? Умоляю тебя, напиши мне хоть пару слов. Любое твое слово – это живительный глоток воздуха для меня, луч света в кромешной тьме. Твоя и только твоя, Эммануэль» Письмо от Баки 29 января 1944 года «Моя Манни, Я читал твоё письмо столько раз, что оно истерлось от бесконечных прикосновений. Ты пишешь, что там тяжело, что умирают солдаты у тебя на руках, и каждое слово отдается во мне болью. Эм, милая, знай: для них твои руки – это последнее прикосновение тепла, последний луч нежности в этом аду. Ты даришь им то, чего им больше никто не сможет дать – человечность. Ты сильнее, чем ты думаешь, моя храбрая девочка. Я безмерно горжусь тобой. Здесь у нас дни тянутся, словно бесконечная вереница страданий. Сливаются в беспросветную череду: липкая грязь, пронизывающий холод, изматывающая усталость, въевшаяся в кости. Но когда я смотрю на браслет – на тот самый, что ты подарила, – я вспоминаю, ради чего всё это. Ради тебя, моя Манни. Этот браслет – мой оберег, мой талисман, моя ниточка, связывающая меня с тобой. Я не снимаю его с запястья, и каждый раз, когда кажется, что я сломаюсь, что больше не выдержу, я сжимаю его и представляю твою ладонь в моей. Меня выбрали в группу, которая пойдет в тыл врага, в самое логово Гидры. Говорят, задание будет смертельно опасным. Не знаю, когда я вернусь и когда смогу снова написать тебе, моя любовь. Но я обещаю тебе, клянусь: я вырвусь из этого ада и вернусь к тебе. Я дал тебе слово – и сдержу его, чего бы это мне ни стоило. И еще, Манни… Я люблю тебя. Так сильно, что даже эта проклятая война не в силах отнять это чувство, не в силах его поколебать. Оно горит во мне, как неугасимое пламя. Всегда твой, Джеймс» Письмо от Эммы 10 февраля 1944 года «Мой любимый, Я получила твое письмо, и меня терзает беспокойство, не дает покоя. Ты пишешь, что уходишь в тыл врага. Джеймс, я не могу выкинуть тебя из головы ни на секунду. Я изнываю от страха. Пожалуйста, молю тебя, заклинаю – вернись ко мне. Живым. Целым и невредимым. Я не переживу еще одной потери, мое сердце этого не выдержит. Я верю тебе, моя надежда. Верю в твою силу, в твое мужество, в твое слово. Но все равно сердце разрывается от невыносимой тревоги, словно его сжимают ледяные тиски. Знаешь, я иногда сижу в кромешной тьме, в одиночестве, и думаю: где ты сейчас? Не холодно ли тебе там, вдали от дома? Хватает ли тебе еды, чтобы поддержать силы? Думаешь ли обо мне так же часто, так же отчаянно, как я о тебе? А потом я прижимаю к себе нашего зайца и шепчу твое имя, будто это волшебное заклинание, способное достучаться до тебя сквозь тысячи километров войны, сквозь боль и страдания. Я жду тебя, Джеймс. Жду с такой силой, с таким неистовством, что ни одна преграда, ни одна сила в мире не сможет меня остановить. Вернись. Вернись ко мне, слышишь меня, мой любимый? Я люблю тебя. Люблю сильнее, чем способны выразить слова, люблю каждой клеточкой души. Твоя навсегда, Манни» И это письмо, пронизанное любовью, надеждой и отчаянной мольбой, так и осталось без ответа, затерявшись в хаосе войны. Через несколько недель, в самом конце февраля, когда грязный, тающий снег в превращался в зловонную кашу на улицах, в дверь госпиталя, где самоотверженно трудилась Эмма, заглянул усталый почтальон. В его руках была стопка писем, писем, несущих в себе весточки с фронта, надежду и отчаяние. Среди них – заветное письмо, написанное ее рукой. На конверте зловеще алела резкая печать красными чернилами: "не доставлено". Эмма узнала свой почерк мгновенно – словно увидела собственное отражение в зеркале. Пальцы задрожали, предательски выдавая ее волнение, а сердце ухнуло куда-то в ледяную бездну, оставив после себя лишь зияющую пустоту. Она взяла письмо дрожащей рукой и долго не могла вдохнуть, словно на ее грудь обрушилась тяжелая каменная плита, лишая возможности дышать. В коридоре стоял удушливый запах карболки и лекарств, вокруг нее в суете сновали медсёстры и санитары, но для Эммы мир в тот момент остановился, замер в леденящем оцепенении. Она не посмела разорвать конверт, не решилась прочесть его еще раз. Только прижала его к груди – так крепко, словно хотела удержать ускользающее счастье, что побелели костяшки пальцев. В глазах стояли слезы, готовые пролиться горьким дождем, но она не позволила им вырваться наружу. Если он вернется, он прочтет его сам. Он должен вернуться. Обязательно должен. Он обещал. Вечером, сидя на узкой койке в своей скромной комнате в общежитии, она бережно положила неотправленное письмо рядом с плюшевым зайцем – символом их любви, хранителем ее надежд – и долго, неподвижно смотрела на них обоих, словно пытаясь найти в них утешение. Тихо шептала, будто бы заклинала судьбу: — Вернись, Джеймс. Пожалуйста… умоляю… Вернись… А где-то далеко, на чужой, окровавленной земле, под оглушающим грохотом войны, под свист пуль и взрывы снарядов, ее отчаянные слова растворялись в непроглядной ночи, уносимые холодным ветром, словно последняя надежда…