Глава 22

1945 год. Война отгремела. Мир ликовал, захлебываясь в пестром великолепии флагов, в громе оркестров, в ликующем гуле голосов. Но для Баки и Эммы этот день не был отмечен радостью. Стива больше не было. Он ушёл – так, как всегда жил: до конца, до последнего. Его самолёт пропал во льдах, и Баки знал: друг пожертвовал собой, чтобы остановить врага. Баки молил его взять с собой, жаждал разделить этот последний, леденящий душу путь. Но Стив, с твердостью граничащей с жестокостью, отказал: "Ты нужен им, Джеймс. Ты нужен Эмме". Эти слова выжглись в памяти, словно клеймо. И когда самолет Стива растворился в морозной дымке, в груди Баки разверзлась бездонная пропасть. Огромная, невосполнимая потеря. Для Эммы, для Ребекки, для всех, кто имел счастье знать его. Мир, избавившись от войны, стал ярче, но одновременно погрузился в непроглядную тьму, лишившись света Стива Роджерса. После капитуляции врага Говард Старк и Пегги Картер пришли к Джеймсу, предлагая держаться вместе, плечом к плечу встречать грядущее, строить новую жизнь. Баки ответил, что ему нужно время, что он еще не готов. Но и не отказал, понимая – впереди их ждет иная битва, без окопов и фронтовых линий.

~~~

Дом Барнсов дышал свежестью перемен, но был пропитан горечью утрат. Когда-то в этих стенах звенел заливистый смех, звучали торопливые шаги, гремела музыка из радиолы. Теперь же дом словно затаил дыхание, внимая тишине, впитывая редкие голоса тех, кто уцелел. Эмма вернулась домой поздно. Сперва заглянула к родителям: мать встретила ее сдержанной улыбкой, отец – крепким, но утомленным объятием. В доме Фостеров витал аромат корицы и старых книг, но даже здесь ощущалась зловещая тень войны, поглотившей столь много знакомых лиц. Эмма помогла матери с чаем, расспросила об отцовском здоровье, и, как всегда, ее заверили, что все в порядке. Но она видела – неумолимое время оставило на них неизгладимые отметины. Уже стемнело, когда Эмма отворила дверь дома Барнсов. Тепло домашнего очага ударило в лицо, смешиваясь с ароматом тушеного мяса и пряностей. На кухне хлопотала Ребекка, повзрослевшая за эти годы, сохранившая светлую улыбку, но в чьих глазах теперь читалась серьезность, неведомая прежде. — Ты как раз вовремя, — сказала она, стряхивая муку с ладоней. — Поможешь мне дорезать лук? Они готовили бок о бок. Ножи мерно стучали о разделочные доски, в кастрюлях тихонько булькало варево, и на миг они обе притворились, будто жизнь вернулась в привычное, спокойное русло. Разговаривали о пустяках: о соседском псе, о новой медсестре в госпитале, где работала Эмма, о том, как трудно достать хорошие чулки. Когда дверь тихо скрипнула, в дом вошел Баки. В прошлом – облаченный в армейскую форму, он казался выше и суровее, чем сейчас, в простом пальто. Он улыбнулся сестре, едва заметно кивнул Эмме. Но во взгляде его затаилась чужая, незнакомая прежде отстраненность, словно он все еще нес в себе отголоски фронтовых дорог, по которым шагал плечом к плечу со Стивом. Ужин прошел в тягостном молчании. Никто не стремился нарушить установившуюся тишину. Ложки и вилки звенели о тарелки, заполняя неловкие паузы. Ребекка украдкой бросала на брата взгляды, полные тревоги и нежности. Эмма старалась быть рядом, не задавая лишних вопросов. После ужина Ребекка вышла из кухни. Эмма догнала ее в коридоре: — Все хорошо? Может, поговорим? Ребекка обняла ее – быстро, но крепко. — Все хорошо, правда. Просто… мне нужно немного тишины. Спасибо, Эм. За все. Она ушла к себе и закрыла дверь. Эмма осталась одна в гостиной, перебирая бумаги, потом достала вышивку, но руки не слушались. Она думала о том, что война окончена, но мир вокруг казался не цельным, а словно разорванным на части и заново сшитым грубыми стежками. Поздним вечером, уже собираясь ко сну, Эмма вдруг заметила, что Джеймса нигде не видно. В доме было до странности тихо. Она вышла во двор. Он сидел на крыльце, закутавшись в темное пальто, с бутылкой в руке. Взгляд его был устремлен в пустоту, туда, где в ночной мгле едва угадывались очертания деревьев. Эмма молча подошла и села рядом. Внутри болезненно сжалось сердце: она никогда не любила видеть его с алкоголем, но не проронила ни слова. Порой слова были излишни. Он достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Алый огонек на миг выхватил из темноты его лицо – изможденное, с тенью невысказанной боли в глазах. Сделал глубокую затяжку, выпустил облачко дыма. Эмма протянула руку. — Дай. Баки удивленно приподнял брови, но молча отдал сигарету. Она затянулась. Горечь заполнила легкие, и вдруг ей почудилось – да, действительно стало легче. Словно вместе с дымом она выпустила на волю накопившийся страх. Они сидели так долго, в тишине. Луна выплыла из-за туч, озаряя серебристым светом их силуэты, делая все вокруг нереальным, призрачным. Баки держал сигарету между пальцами и смотрел в никуда. Его плечи казались непомерно тяжелыми для одного человека. Эмма осторожно коснулась его руки, сжала ее трижды. Джеймс обернулся. На мгновение в его глазах вспыхнул отблеск былого тепла, которое война не смогла искоренить. Он сжал ее руку в ответ. — Пойдем спать, — прошептала она. Он кивнул. Потушил сигарету, отставил недопитую бутылку. Они вошли в дом, шаг за шагом, словно возвращаясь издалека. Эмма первой скользнула под одеяло. Баки сел рядом, какое-то время молчал, словно боялся нарушить хрупкое безмолвие. Потом наконец лег, отвернувшись на бок. Его дыхание было неровным, прерывистым, будто он все еще блуждал по фронтовым дорогам, от которых тело давно вернулось, а душа – нет. Эмма смотрела на его широкую спину, на тень от лунного света, скользившую по простыне. И тихонько протянула руку, коснувшись его плеча. Склонилась и прошептала ему на ухо: — Я здесь. Баки вздрогнул, словно вынырнул из кошмара. Его ладонь нащупала ее руку и сжала – один раз, второй, третий. Их код. Эмма прижалась к нему ближе, положив голову на его плечо. И впервые за долгое время его дыхание стало ровнее, спокойнее. Снаружи ветер шелестел листвой деревьев, но в комнате царила тишина – тихая, живая. Они засыпали рядом, зная – война еще долго будет отзываться в них эхом. Но теперь у этого эха был ответ.