Вкусный пирог с мясом и секрет из прошлого

Нансенсу притащила мешок на кухню. Её руки были по локоть в крови, но это её нисколько не волновало. Она медленно, с сосредоточенным выражением лица, доставала из мешка куски мяса и органы, оставшиеся после Куросана, аккуратно выкладывая их на разделочную доску. Капли крови стекали с пальцев, падали на пол, оставляя тёмные пятна. Тишина кухни нарушалась лишь её размеренным дыханием и влажными, шлёпающими звуками мяса. Достав мясорубку, она поставила её на стол, закрепила и начала запихивать внутрь то, что посчитала пригодным — мягкие ткани, немного печени, жир, кусочек лёгкого. Ручка начала крутиться. Скрипучая, тугая, она жаловалась на каждый оборот, но фарш начал выходить из отверстия, мягкий, густой, липкий. — Нужно чуть соли... — пробормотала Нансенсу, не глядя, вытаскивая баночку из шкафа. Она добавила приправ, немного чеснока, затем принялась замешивать тесто. Всё делала аккуратно, словно готовила обед для кого-то важного. Когда всё было готово, она выложила фарш в середину раскатанного теста, защипнула края, сделала несколько надрезов сверху — чтобы лучше пропеклось. Пирог выглядел почти обычным. Почти уютным. Нансенсу посмотрела на него с лёгкой улыбкой, а потом медленно обернулась к пустому мешку и тихо прошептала: — Ты стал частью чего-то вкусного... Ты должен гордиться. Она поставила пирог в печь. Огонь вспыхнул, и кухня наполнилась странным, тёплым ароматом. Запах крови постепенно смешался с запахом пряностей и запекающегося теста. Нансенсу села у печи, положив подбородок на руки, и стала ждать. В глазах её светилась детская, зловещая радость. Подвал был сырым и холодным. Тусклая лампочка под потолком дрожала, отбрасывая длинные тени. Пыльная старая мебель, ящики, обрывки ткани, Нансенсу подошла к чашечке отстекнула от нее цепь и повела за собой,посадив ее за стол. Чашечка сидела за столом, к которому её недавно привела Нансенсу. На столе стояла тарелка. Тёплый пар поднимался от пирога. Пахло пряно, маслянисто, мясно — слишком знакомо и в то же время ужасающе чуждо. Чашечка дрожала. Но всё равно ела. Она не смела отказать. Она уже проглотила почти весь кусок. Глотала, будто пыталась заставить себя поверить, что всё в порядке. Что это просто странный рецепт. Что всё не так ужасно, как кажется. И вот, когда на тарелке остался последний обрывок начинки, Нансенсу наклонилась и с улыбкой прошептала: — Знаешь, это был Куросан. Молчание. Чашечка застыла, будто внутри неё оборвалось что-то хрупкое и важное. Она медленно подняла глаза на Нансенсу, но та лишь смотрела в ответ с мягкой, почти нежной радостью. — Он больше не нужен нам. Он сделал своё дело. А теперь… теперь он часть тебя. Разве не чудесно? Что-то внутри Чашечки оборвалось. Она оттолкнула тарелку, встала, зашаталась и почти сразу упала на колени. Её тело задрожало. Грудь сжалась, дыхание стало рваным. Внутри всё переворачивалось. — Н-нет… — прорычала она еле слышно. И в следующую секунду — вырвало. Громко, болезненно. Всё, что она проглотила, полетело на холодный пол: клочья теста, куски мяса, всё перемешалось с горькой желчью и криками души. Тишина. Нансенсу встала. Её лицо изменилось — улыбка исчезла. В глазах появилась злоба. Она шагнула вперёд, тяжело, громко. — Ты… всё… испортила. Голос её был ледяным. Не крик — хуже. Угрожающая тишина, гудящая под кожей. Она смотрела на Чашечку, как на сломанную игрушку, которую больше не хочется чинить. — Я старалась. Готовила. Это был подарок. Праздник! А ты… — она резко схватила Чашечку за ухо, дёрнула. — Ты плюнула мне в душу! Чашечка скулила, дрожа, всё ещё в слезах, всё ещё с привкусом мяса во рту, которое теперь казалось ядом. — Прости… я… я не знала… — всхлипывала она. — Конечно, не знала, — прошипела Нансенсу, отпуская. — Но теперь знаешь. Нансенсу ударила чашечку в челюсть после чего схватила за волосы и прямо со всей силы ткнула ее в же рвоту, это было отвратительно! Но Нансенсу было плевать и она откинула к стенке чашечку и что-то бубня отошла за салфетками . После чего заставила убрать Чашечку и убрать за собой,говоря всякие гадости насчёт этого . Когда Чашечка закончила убирать и вымыла лицо, она заметила, что поблизости нет Нансенсу. Её дыхание сбилось, сердце колотилось — но взгляд вдруг зацепился за небольшой нож, валяющийся возле мусорного ведра. Осторожно, почти не дыша, она подошла ближе и схватила его, спрятав за спиной. В этот момент послышались шаги. Чашечка замерла. Нансенсу вернулась. Она посмотрела на девочку с привычной, странной улыбкой и, не заметив ничего подозрительного, снова увела её в подвал. Там, как и прежде, она приковала Чашечку цепью к батарее, не сказав ни слова. — Будь паинькой, — бросила Нансенсу, уходя вверх по скрипучей лестнице. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. В подвале снова стало тихо. Только гул старых труб и капающая вода. Чашечка дрожащими руками достала нож из-под одежды и уставилась на него. Её губы дрожали, в глазах стояли слёзы. Бежать? Нет… пока слишком рано. Но теперь у неё было кое-что, чего раньше не было — шанс. Прошло несколько часов. В подвале снова хлопнула дверь, и Нансенсу появилась в проёме — тихо, словно тень. В руке у неё был кусок хлеба с чем-то странным на нём. — Я снова принесла тебе еду, Чашечка, — ласково сказала она, приближаясь. — Надеюсь, теперь ты не станешь плеваться, как в прошлый раз? Чашечка молчала, прижавшись к батарее. Нож был всё ещё при ней, спрятан под складками ткани на боку. Она боялась… но сердце, охваченное страхом и болью, металось, будто птица в клетке. Нансенсу присела рядом и погладила её по щеке, но рука вдруг скользнула на шею, сжалась сильнее, чем надо. — Скажи мне, ты ведь любишь меня?.. — прошептала она с фальшивой нежностью, в которой уже слышалась угроза. И в тот момент, не сдержавшись, не выдержав ни одного прикосновения больше — Чашечка выхватила нож и сдавленно взвизгнула, ранив Нансенсу в руку. Кровь брызнула, и на миг стало тихо. Лишь дыхание. Лишь пульс в ушах. Глаза Нансенсу распахнулись. От удивления — а затем от ярости. Она схватилась за рану, исказившись от боли… а потом её лицо исказилось в зловещем безумии. — Ты… ты ОСМЕЛИЛАСЬ?.. — прошипела она, а затем с неожиданной силой ударила Чашечку по щеке. Та отлетела к стене, с глухим стуком ударившись спиной. — Неблагодарная дрянь! — кричала Нансенсу, снова и снова. — Я тебя кормлю! Я тебе даю жить! А ты, мелкая гадина, меня режешь?! Чашечка пыталась закрыться, но удары сыпались один за другим — хаотичные, яростные, как буря, которую уже было не остановить. Нансенсу бормотала что-то себе под нос, ругалась, смеялась, плакала одновременно — её накрыло волной безумия. Наконец, тяжело дыша, она остановилась. Кровь с руки стекала на пол. Чашечка лежала, сбившись в комок, еле дыша. — Ты… пожалеешь, — прошептала Нансенсу и, не взглянув больше на неё, вышла, захлопнув дверь с такой силой, что с потолка посыпалась пыль. В подвале снова осталась только темнота… и нож, который всё ещё был у Чашечки. Темнота снова обволокла подвал, и Чашечка осталась одна. Лишь цепь, холодная батарея и собственное дыхание напоминали, что она всё ещё жива. В ушах звенело. Щека горела от удара, в боку ныло от падения, а руки дрожали так, что пальцы едва сжимались. Казалось, даже воздух стал тяжелее. Она лежала, свернувшись, как сломанная кукла, но её глаза были открыты. В них больше не было слёз. Только немой вопрос: "За что?" Она не хотела ранить. Она просто… не выдержала. Её грудь ходила ходуном, дыхание сбивалось. Тело было всё в синяках и царапинах, но хуже всего был не синяк под глазом и не кровь на губе. Хуже была пустота внутри, тихое, грызущие чувство: "Если я останусь здесь, я исчезну. Совсем. Я перестану быть собой." Она пошарила дрожащими пальцами по полу. Где-то рядом должен был остаться нож. Её последняя защита, её последняя надежда. Сталь — холодная, но живая. Единственное, что у неё осталось. Единственное, что она смогла вернуть себе. Нашла. Сжав его в руке, она прижала его к груди, как будто это был не осколок насилия, а обещание. Не убить. Не мстить. Но выбраться. Прорваться. Хоть как-то. Цепь звякнула при движении. Кожа содрогнулась от боли, но Чашечка, впервые за долгое время, не позволила себе заплакать. "Я найду способ… я выберусь отсюда. Я должна." И в этом шёпоте не было ярости. Только слабая искра. Тихий огонь, тлеющий под грудью. Огонь, который может превратиться в пламя. На следующий день Нансенсу так и не появилась. Подвал оставался тихим, и лишь слабо мерцавшая лампа над головой напоминала, что время продолжает идти. Только под вечер послышались шаги — тяжёлые, уставшие. Видимо, её забрали на какое-то испытание. Возможно, это был Краткий. Или Ёшка. Не важно. Нансенсу молча вошла в подвал. Она не подошла к Чашечке сразу — направилась к тому самому месту, где вчера лежали остатки Куросана. Там ещё валялись куски мяса, изуродованная кожа, пятна крови. Она принялась убирать, как будто просто выносила мусор. Без эмоций. Как будто это была обычная уборка после ужина. Забрав куски кожи, она поднялась наверх. Они ей были не нужны. Просто выбросила — в мусор, в топку, куда угодно. Бесполезные, отвратительные куски, которые больше не имели никакого значения. Вернувшись, она остановилась у входа в подвал. Чашечка… спала. Нансенсу удивлённо приподняла брови. Обычно та боялась спать. Боялась, что её разбудят криком, прикосновением, резким ударом или холодом. А теперь… она просто свернулась на полу, словно ребёнок, вымотанный слезами и бессилием, и крепко спала, прижавшись лбом к руке. Нансенсу молча подошла ближе. Присела. Долго смотрела. На лице у неё ничего не отражалось. Ни злости, ни жалости. Только пустота. Усталость. Но в какой-то момент она чуть наклонилась и, почти неслышно, прошептала: — Глупенькая... неужели ты всё ещё надеешься, что тебя кто-то спасёт? Она провела пальцами по щеке Чашечки — шрам оставался розовым и вздутым. Та вздрогнула, но не проснулась. Нансенсу посмотрела на свою руку, там, где ещё оставалась рана от ножа. Поморщилась. — Ты больно кусаешься, игрушка. И всё же не разбудила. Не тронула. Она просто поднялась, подошла к стене и тихо села у батареи, прямо напротив неё. Сидела молча, скрестив руки, и просто наблюдала. В глазах что-то металось — может, мысли, может, боль, а может, попытка понять, зачем она снова сюда вернулась. Чашечка медленно открыла глаза. Сначала — лишь прищурилась, не шевелясь. Тишина. Только слабое гудение лампы под потолком и… дыхание. Она здесь. Нансенсу сидела у стены напротив, притихшая, сутулая. Выглядела странно — обычно в ней чувствовалась жесткость, натянутость, как будто пружина внутри вот-вот лопнет. А сейчас… она просто сидела, будто выжженная изнутри. Чашечка чуть дёрнулась, и этого оказалось достаточно. — Проснулась, — глухо проговорила Нансенсу. — Я думала, ты опять будешь дёргаться всю ночь. Чашечка не ответила. Она не смела. Нансенсу медленно подняла взгляд. Её глаза не светились злобой. Наоборот. В них была... усталость. Нансенсу: — Чего уставилась? — недовольно спросила она, бросив быстрый взгляд на Чашечку. Чашечка: — Просто... как там Пшика, Стёрка, Замазыч, Кнайф и остальные? — тихо проговорила она, стараясь не встречаться взглядом с Нансенсу. Нансенсу фыркнула и села на старый ящик, устало потирая шею. Нансенсу: — Нормально. Брялочек, как обычно, огрызается на всех подряд, Бутылыч её успокаивает. Кнайф где-то рядом шляется. Пшика, Стёрка и Замазыч вроде общаются. Сока с Чарджери тоже где-то ходили. Но потом пришёл он… и объявил об испытании. — Последние слова она проговорила тише, словно избегая говорить вслух. Чашечка сначала не поняла, о ком речь, но по взгляду Нансенсу догадалась: Краткий. Чашечка: — А что за испытание было? Нансенсу: — Вроде надо было пробежать от горы Домкрат до поляны… кто выживет — тот молодец. — она замолчала и отвернулась. Чашечка кивнула, не зная, что сказать. Некоторое время они молчали, пока в подвале не стало особенно тихо, даже гул труб прекратился. Чашечке надоела тишина. Что-то в поведении Нансенсу не давало ей покоя, и, наконец, она решилась. Чашечка (осторожно): Почему ты назвала Краткого "он"? Все зовут его по имени... а ты — будто боишься. Почему? Нансенсу молчала. Лицо её не изменилось, но в воздухе стало холоднее. Лишь лёгкий нахмуренный взгляд — и напряжение повисло в подвале, как тяжёлый туман. Чашечка почувствовала дрожь в пальцах, но продолжила, уже тише: Чашечка: Ты… ты как-то с ним связана? Я просто… Я давно замечаю — он тебя не трогает. А ты... ты сильная. Ты даже разбила звезду, Нансенсу. На этот раз Нансенсу подняла взгляд. Глаза её потемнели. Тени в углах подвала будто шевельнулись, а в воздухе зазвенело еле уловимое напряжение — как перед грозой. Нансенсу (низко, глухо): Тебе что, жить надоело? Чашечка инстективно отодвинулась назад, прижалась спиной к холодной стене. Сердце застучало сильнее. Нансенсу: Не задавай таких вопросов. Никогда. И не смотри на меня так, как будто ты что-то поняла. Ты ничего не знаешь. Ничего. Её голос сорвался на шипение. Пальцы чуть дрогнули — и на полу треснула плитка, будто от невидимого удара. Нансенсу (уже почти прошипела): Ещё раз — и я тебе вырву язык. На мгновение наступила гробовая тишина. Даже капли с потолка будто прекратили падать. Только дыхание Чашечки — частое, испуганное, рваное. А потом Нансенсу резко отвернулась и вышла в соседнюю часть подвала, скрывшись за тенью, оставив Чашечку одну — дрожать и молча молиться, чтобы эта ярость не вернулась.