Вкус Вчерашнего Дня

      «Ммх... ммм... Соник... ?»              Сквозь тишину комнаты донеслось негромкое бормотание, хрупкое и вялое, отдающее остатками сна. Мои уши дернулись на звук, а взгляд против воли смягчился. Даже в полудреме, по-прежнему сомкнув глаза и затаив дыхание, она звала меня- его. Его имя сорвалось с ее губ, словно в ожидании, что он вот-вот материализуется рядом с ней.              Возможно, все произошедшее прошлой ночью казалось ей лишь сном. Туманным воспоминанием, которое исчезнет вместе с рассветом.              А может, она проснется и наконец разглядит меня.              «Роуз?» Слово вырвалось куда мягче, чем я рассчитывал, едва ли доходя до шепота. Даже меня самого немало удивила нежность, прозвучавшая в моем голосе. Опустившись на ее кровать, я поднял взор к потолку, обводя взглядом нарисованные цветы и россыпи звезд, которые она так старательно выводила. Я отметил для себя пару недочетов - неровные штрихи, слабые очертания некогда стертых и перерисованных фигур - малые частички ее самой, запечатленные в творчестве. Оно казалось чем-то почти ребяческим, но в то же время глубоко личным, отражением того тепла, которое она несла с собой, куда бы ни шла.              И все же мой взгляд вновь вернулся к ней, к розовой ежихе, свернувшейся калачиком в мирной дреме рядом со мной. Сквозь шторы пробивалось раннее солнце, мягко озаряя ее лицо, подчеркивая легкие вздымания ее груди и то, как слегка подрагивают во сне ее пальцы.              Она засуетилась, когда я вернулся обратно в постель около полуночи, беспокойно ворочаясь, ее тело инстинктивно тянулось к теплу. Незадолго до этого лисенок покинул ее дом, тихо выскользнув после нашего разговора. Хоть она толком и не проснулась, но в тот момент на подсознании, должно быть, почувствовала мое отсутствие.              Она успокоилась только тогда, когда я оказался рядом с ней. К счастью, она не проснулась. Она заслужила это - спокойный, ничем не потревоженный отдых.              И все же, даже во сне, она по-прежнему звала его.              Какую-то часть меня тревожило то, что она все еще видит его... Если ее охватит любопытство, а я знал, что так и окажется, Роуз непременно завалит меня вопросами. Вопросами, на которые у меня не было ответов... Где «я» пропадал? Что со «мной» случилось? Как «я» вернулся?              Я с нарочитой неспешностью протянул руку, сомневаясь, но не в силах остановиться, и провел тыльной стороной кисти по ее щеке. Ее кожа на ощупь оказалась такой теплой и мягкой, что у меня перехватило дыхание, и я усомнился в целесообразности своих действий. Но я не мог отстраниться. Пока что.              Пока что я наслаждался этим безмятежным моментом. Даже если это было всего на один раз. Последний раз.              Я выжидал, наблюдая за ней, не шевелясь, словно она была чем-то хрупким, настолько нежным, что могла выскользнуть из моих пальцев, если я совершу любое резкое движение. Секунды тянулись между нами, тихо и неторопливо, прежде чем она глубоко вдохнула, ее грудь вздымалась с каждым вдохом, и она прильнула к моему прикосновению.              Я замер.              Она искала тепла. Комфорта. Какая-то часть меня надеялась, что она ищет меня.              На какое-то мимолетное мгновение я задумался, не ошибся ли я - не были ли мои предположения о том, как сложится это утро, ошибочными.              С одной стороны, это упростило бы ситуацию. Если бы она проснулась в ступоре, если бы вскочила на ноги и в ужасе закричала на меня, требуя объяснений, все могло бы вернуться на круги своя. Она бы, вероятнее всего, вскрикнула, нахмурилась и заметалась, допрашивая, с какой стати я оказался в ее комнате, в ее постели, так близко к ней. Она бы машинально потянулась за своим молотом, замахнувшись, не раздумывая, вынуждая меня уклониться, прежде чем я успел бы сказать хоть слово.              И тогда, как и всегда, я бы сорвался. Сказал бы ей, что она ведет себя нелепо, она огрызнулась бы в ответ, я проворчал бы что-то себе под нос, и мы бы разошлись - вот так просто. Легко. Предсказуемо. Но...              С другой стороны -              Ее глаза медленно и сонно распахнулись, все еще пребывая в дреме. В этих изумрудных стеклышках блеснула заметная искорка, и ее глубина застала меня врасплох. Секунду она просто смотрела на меня, осмысливая мое присутствие, ее взгляд изучал меня с нечитаемой мягкостью.              Повисла пауза - редкий, мимолетный миг, в течение которого никто из нас не двигался, никто не говорил. Лишь тишина и мягкий ритм ее дыхания, сливающегося с моим. Наступил момент безмятежности, ясности, как будто между нами пронеслось что-то недосказанное, нечто нежное и неопределенное.              И тогда я почувствовал это.              В моей груди зародилось незнакомое тепло, сперва постепенно, а после - разом перерастая в нечто, чему я не мог дать названия. В нечто редкое. Нечто, что я не привык испытывать.              Может, на этот раз... она действительно увидела м-              «Ты все-таки остался!!»              Я едва успел среагировать, как она кинулась навстречу, ничтожное пространство между нами растворилось в одно мгновение. Ее руки крепко обхватили мою шею, заключив меня в объятия, к которым я не был готов. Сперва я напрягся, инстинкты метались между удивлением и чем-то угрожающе близким к смирению. Ее лицо зарылось в мои иглы, ее хватка оставалась непреклонной, отчаянной - словно она боялась, что я исчезну, стоит ей меня отпустить. И тогда, в наступившей тишине, я почувствовал это. Влажное тепло ее слез окутало мое плечо.              Ее голос надломился в такт его имени, ее пальцы слегка сжались на моем плече. То, как она прижималась ко мне, как содрогалась, вызывало во мне неясную боль. И все же я не отстранился.              «Ты правда здесь, Соник...»              ...              ... да.              Я притянул ее к себе, согревая теплом, которое, как я надеялся, она могла почувствовать, несмотря на мое собственное пустое выражение лица. Я не знал, как мне себя чувствовать - что мне дозволено чувствовать. Но дело было не во мне. Она нуждалась в этом. Мои объятия оставались такими же крепкими, твердыми, непреклонными. В безмолвном обещании.              «Я же обещал, что останусь, и никуда не уйду. Никогда». Слова дались легко, непринужденно, как будто всегда и предназначались ей. Впрочем, возможно, так оно и было.              Она была непохожа на других. Это то, что я всегда знал о Роуз.              Остальные считали ее простодушной, предсказуемой, легко поддающейся чувствам и слепому оптимизму. Ее задорная натура заставляла других видеть в ней не так много. Роуз была маяком неугасающего оптимизма, живой силой, заряженной безграничной энергией и состраданием. Она несла тепло, куда бы ни шла, предлагая доброту без раздумий и любовь без всяких оговорок.              Но все же мне было виднее. Она была тверда в своих убеждениях, непоколебима в своих взглядах и хранила в себе сердце намного сильнее, чем кто-либо мог ей приписать. В ней были и страсть, и отвага, и честь - доброта, столь непреклонная, что могла сразить даже самую ледяную из душ. Она верила в людей, в возможность дать второй шанс, в то, что даже самые холодные сердца можно согреть, если проявить достаточно терпения и понимания. В ее душе царила редкая искренность - открытое сердце, не страшащееся чувствовать, заботиться, бороться за тех, кем она так дорожит. Знать Роуз - означало знать тот свет, чье пламя не гасло, каким бы темным ни казался мир.              И все же... она по-прежнему была безрассудна в любви.              Это я тоже всегда знал.              Невежда, что гналась за мечтой, не задумываясь о последствиях, что так свободно, так безрассудно доверяла свое сердце, что я часто задавался вопросом, осознает ли она вообще, какой опасности себя подвергает.              Ей нужна была защита.              От всего мира. От самой себя. От тех уголков ее сердца, что отказывались здраво мыслить.              «О, Соник!» Она отстранилась ровно настолько, чтобы заключить мое лицо в свои ладони, ее пальцы были ласковыми, но в то же время настойчивыми, как будто ей нужно было рассмотреть меня - убедиться в том, что я действительно здесь. Мне следовало отстраниться. Мне следовало бы напомнить ей о границах, о полосе, за которую не стоит переступать.              Но я этого не сделал. И тогда она посмотрела на меня, но не совсем смотрела на меня.              Как...? Как она могла видеть его?              Как она могла смотреть сквозь меня, словно я был всего лишь фантомом? Призраком, миражом - какой-то тенью того, кого она так жаждала?              Но вот он, этот неоспоримый блеск в ее глазах, эта непреклонная вера, от которой у меня скрутило в животе. Тогда она улыбнулась. Мягко. Нежно.              Такой улыбкой, способной залечить раны, которые я отказывался воспринимать. «Ты даже не представляешь, как же это много для меня значит...» Ее голос был ласковым, насыщенным эмоциями, искренностью.              И впервые за долгое время я не знал, что ответить.              Я потянулся к ней, обхватив пальцами ее маленькую руку, и осторожно прижал ее ладонь к своей щеке. Ее прикосновение несло тепло, опору - что-то реальное в момент, который казался слишком хрупким, чтобы длиться долго. Я цеплялся за нее, за ее прикосновение, словно отпустив ее, я мог разрушить то хрупкое понимание, что существовало между нами. Мои глаза сомкнулись, отгородившись от мира, от всего, кроме тихого присутствия девушки передо мной.              Она была так близко. Всего в нескольких миллиметрах от меня. Достаточно близко, чтобы я смог услышать негромкий трепет ее дыхания, достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от ее кожи. Это была опасная близость, в которой я метался между жаждой и самообладанием, между тем, чего я хотел, и тем, чего, как мне было известно, у меня никогда не будет. И все же на это краткое, мимолетное мгновение я позволил себе быть эгоистом.              Я не дрогнул, когда она назвала меня другим именем. Я не поправил ее. Если это был единственный способ оставить ее частичку себе... Тогда, быть может, лишь на этот раз я мог позволить ей поверить в иллюзию.              Роуз...              Единое мгновение. Оно промелькнуло и исчезло в мгновение ока. Я сделал ровный вдох, выдержав ее взгляд с тихой искренностью. «Ты... многое значишь для меня, Эми, гораздо больше, чем ты думаешь», - сказал я, рассчитывая успокоить ее, но почему-то в то же время словно напоминая самому себе.              

~~~

             «ТА-ДА! Пятнадцать твоих любимых острых, первоклассных чили-чиз-догов! Сделано с добавкой чили, добавкой сыра и добавкой любви! Прямо как ты любишь!»              Покрутившись, Роуз с легкостью в шаге отступила от стойки, словно пританцовывая под некий ритм, доступный только ей. Ее движения отличались плавностью, почти без усилий, а ее энергия заливала комнату, словно солнечный свет. Она с гордостью поставила передо мной тарелку, на ее лице заиграла широкая ухмылка. Несмотря на дразнящую нотку в ее голосе, в ее жесте чувствовалась какая-то теплота, словно она предлагала часть себя вместе с едой.              Она фактически настояла - нет, вынудила меня - остаться на обед, и я не стал спорить. Да и как бы я смог? Я бы не бросил ее. Я наблюдал за тем, с какой заботой она готовит эти чили-доги, за каждым ее движением прослеживалась четкая координация, словно процесс готовки был своего рода ритуалом. Дело было вовсе не в самой еде, а в любви, которую она в нее вкладывала.              Ни для кого не секрет, что Роуз всегда делала все возможное для тех, кто был ей дорог, и сегодня ее старания пришлись на долю «меня». Она не один час готовила чили-доги, клубничный торт, свежий лимонад и яблочные оладьи. Будь я на его месте, я бы также с удовольствием принял такое радушие - наслаждаться любимым блюдом, приготовленным с такой заботой, от той, благодаря которой ты всегда чувствуешь себя самым ценным гостем в комнате. Я бы дорожил ею...              Вид пышущей паром тарелки, заваленной чили-догами, наверняка навеял ей воспоминания о тех простых временах, когда она подавала ему это же угощение с улыбкой и надеждой в сердце. По всему было видно, что она потратила на них немало времени, и мне стало интересно, как давно она не готовила чили-доги для кого-то. Или вообще готовила для кого-либо. Сейчас ей редко доводилось заниматься готовкой подобных блюд. Кухня казалась еще более пустой, чем раньше, словно сердце ее дома со временем потускнело.              И тогда я понял, что дело было не только в том, чтобы угостить его. А в том, чтобы насытить воспоминание, привнести что-то знакомое в мир, зачастую казавшийся слишком сложным. Давненько она не делала ничего подобного - ни для себя, ни для кого-то еще. Но для него.              Мои глаза уставились на груду, лежащую передо мной, не в силах отвести взгляд. Она была... огромной. Возвышающаяся гора чили-догов, сложенных в высокую стопку, по краям которой расползалось изобилие чили и сыра. В моей голове промелькнула мысль: Как кто-то вообще мог съесть столько чили-догов? Их огромное количество просто поражало. Как кому-то даже в голову могло прийти съесть такое чудовищное количество еды за один присест? Как ему удалось так много съедать и не пожалеть об этом?              Я, конечно, слышал рассказы. То и дело проскакивали байки о том, какой нездоровой одержимостью этой едой обладал фальшивка, поглощая их с таким упорством, словно завтра не наступит. Но чтобы настолько? Это выходило за рамки всех моих ожиданий. Это больше походило на какой-то хаос, чем на еду. Может, все дело в его повышенном метаболизме? Была ли это его идея быстрого и легкого решения - что-то, что могло бы удовлетворить его нескончаемую жажду скорости? Неужто его беготня и бесшабашный образ жизни требовали такого безумного количества калорий? Возможно, это была самая быстрая и обильная еда, какой он мог наесться в перерывах между всплесками энергии.              Пфф. Мне было все равно. Мне вообще не было дела до того, зачем они ему нужны или почему они ему так нравятся. Фальшивка так и останется фальшивкой.              И все же я не мог избавиться от отвращения, поселившегося в моем желудке, когда я смотрел на эту кучу. Чили выглядел как нечто, выловленное со дна старой ржавой консервной банки: комковатый, неаппетитный и плотный, что заставило меня сморщить нос от отвращения. По цвету он напоминал что-то, чему место в миске для корма, а не на тарелке. Сыр - о, сыр был ничуть не лучше. Он расплавился, превратившись в липкое, свалявшееся месиво, сползающее по краям хот-догов, отчего все это выглядело как какой-то трагический эксперимент, вышедший из-под контроля. Ломтики начали расползаться по краям - начинки было слишком много, чтобы ее удержать. Это было похоже не столько на еду, сколько на... катастрофу. Без обид в адрес Роуз, конечно. Если уж на то пошло, я оскорблял любимую еду фальшивки.              Как вообще кто-то, кто угодно, мог увидеть это и найти в этом хоть что-то привлекательное? Как кто-то мог взглянуть на это варварство и подумать: «Да, это стоит съесть»?              Я мысленно покачал головой, скривив губы в невольной гримасе. Чем дольше я смотрел на тарелку, тем ужаснее она казалась. Я даже и не думал, что моя нерешительность настолько очевидна. Видимо, моя брезгливость оказалась заметнее, чем я рассчитывал, и мое нежелание приступать к трапезе тянулось слишком долго. Но как было удержаться? Как я мог надкусить нечто, выглядящее так, будто его вытащили из глубин кошмаров?              «Что-то не так, Соник?» Ее голос пробился сквозь мои мысли, разорвав напряжение, как вовремя подмеченный знак. Я был рад его услышать, но он нес в себе какую-то неожиданную тяжесть. «Обычно ты бы доел их все за минуту! Я приготовила их как раз так, как ты любишь! Я знаю, что ты давно не ел чили-догов, ну или, может, тех, которые готовила для тебя я. Но, обещаю, они такие же вкусные!» Ее улыбка оставалась яркой в предвкушении, она сцепила руки в замок, словно ожидая моего одобрения.              Я окинул взглядом ее осанку и на мгновение не мог не заметить, какой задорной она была - такой, какой я ее и запомнил. Она держалась прямо, полная энергии, от нее прямо-таки исходил энтузиазм. Она всегда была такой с ним? Неужто все это время он принимал ее как должное, отмахивался от заботы, что она вкладывала в то, чтобы он чувствовал себя особенным?              Я не мог не задаться вопросом: а как часто он искренне благодарил ее за все это? За те усилия, которые она вкладывала в каждое блюдо, каждый жест, каждую частичку своего дня, посвященную ему?              Но я не ответил ей. Какое-то время я не мог найти слов. Молчание затянулось между нами дольше, чем следовало. Я чувствовал, как ее взгляд затягивается, как ее обнадеживающее выражение лица начинает понемногу тускнеть, а улыбка понемногу бледнеет. Ее брови выгнулись в замешательстве, и она стала пятиться назад, ее поза напряглась, словно усомнившись в себе.              Ее голос дрогнул, в нем слышались нотки сомнения. «А может... может, ты больше не любишь чили-доги? Или то, как я их готовлю! Все-таки два года прошло. Или... или ты не доверяешь моей готовке? Я знаю, что прошло уже так много времени с тех пор, как я их готовила, но- о боже... Что, если тебе никогда не нравилось, как я их готовлю?!»              Она бессвязно тараторила, высказывая все переживания, несомненно, бесконтрольно наводнившие ее разум. Мне следовало сказать что-нибудь раньше, понял я. Я чувствовал, как тяжесть ее слов повисла в воздухе, каждое из них воспринималось тяжелее предыдущего. Она усомнилась в себе, в своей готовке, размышляя, не оплошала ли она.              Я ранил ее чувства. Мое молчание выдало то, чем я никогда не хотел делиться. Я должен был быть лучше, - лучше, чем он. Мне стоило быть более признательным, более внимательным, но теперь я вижу, чего мне не хватало.              Роуз повернулась ко мне лицом с такой внезапностью, что застигла меня врасплох, и так меня ошарашила, что я чуть не подскочил на своем месте. «Не ешь их! Они ужасны! Чили, наверняка, слишком острый! Я все испортила! Я приготовлю новые! Лучше! Я...»              Я резко поднялся со своего места, не в силах стоять и смотреть, как она накручивает себя. Мягко, но твердо схватив ее за запястье, я удержал ее на месте. «Погоди. Не надо».              Она замерла, ее глаза слегка распахнулись, когда она посмотрела на меня, и на мгновение я заметил в них страх - слезы уже скапливались в их уголках. Паника, беспокойство - она боялась, что расстроит меня. Или, что еще хуже, она боялась, что расстроит его.              Я почувствовал, как она напряглась от моего прикосновения, как задрожало ее тело в ответ на что-то, что я не мог понять. Я ослабил хватку на ее запястье, заметив, как она перестала сопротивляться. Ее дыхание слегка замедлилось, и она активно заморгала, пытаясь сдержать слезы. Медленно поднеся другую руку, я нежно провел по ее руке и опустил ее на плечо. Пусть это было не так много, но я почувствовал, как напряжение в ее теле стало ослабевать, а дрожь постепенно прекратилась.              Она и впрямь переживала.              Переживала, что ее действия, ее забота, ее готовка как-то не удались. Она отчаянно пыталась соответствовать невозможным стандартам, которые сама для себя поставила, боясь, что его разочарование в ней было всего в двух шагах. И это заставило меня задуматься - настолько ли явным было его разочарование в ней? Неужели любого его молчания было достаточно, чтобы она чувствовала себя так? И всегда ли так было? Это молчание, отсутствие слов всегда означало, что у нее проблемы, что ее недостаточно?              Я никогда не заставлю ее сомневаться в себе.              «Я съем их. Просто я уже давненько их не ел...» сказал я в попытке успокоить ее. Мои слова вышли мягче, чем я планировал, но я мог сказать, что ей было нужно их услышать.              Я помог ей аккуратно поставить поднос, стараясь не сбить ни одного чили-дога с места. Потянувшись за одним, я окинул взглядом кучу - каждый из них выглядел еще страшнее предыдущего. Но я не намерен заставлять ее волноваться еще больше. Я выбрал тот, что показался мне менее жирным, тот, от одного взгляда на который мне сразу же не захотелось блевать. На нем было меньше всего сыра, расползавшегося по бокам, а чили не выглядел так, словно собирался залить всю тарелку. Я выровнял руку, аккуратно придерживая его, чтобы не столкнуть остальные, а затем поднес чили-дог ближе к лицу.              На мгновение я уставился на него, вглядываясь в цвета чили, сыра, легкий блеск масла на поверхности сосиски. Затем, по прошествии, как мне показалось, слишком многого времени, я взял себя в руки и откусил кусочек, не слишком много, но достаточно, чтобы почувствовать вкус.              Я жевал медленно, моя нерешительность была очевидна, но не настолько, чтобы она это заметила. Я не хотел заставлять ее сомневаться в себе или в моем удовольствии, даже если в глубине души я не был до конца уверен, что смогу осилить все это.              Должен признать, что на вкус все оказалось не так плохо, как я подозревал - хоть запах и отталкивал, на самом деле вкус не был такой уж катастрофой. Текстура бобов и нарезанных овощей внутри чили оказалась не такой уж плохой, как казалось на первый взгляд. На самом деле, очень даже неплохо. Сам чили был хорошо приправлен, насыщенным и, вопреки всем моим ожиданиям, не оставил во рту неприятного привкуса. Чем дольше я жевал, тем больше убеждался, что это не что-то прямиком из консервной банки. Он точно был домашним. Стоит только попробовать, и любой бы сразу сказал про себя. «Эй! Роуз приготовила это сама».              Конечно, сама, я же наблюдал за ней из-за стола.              А вот с сыром была другая история. Он не привнес в блюдо ничего приятного, и я вполне мог бы обойтись и без него. Но он все же не был ужасен. По крайней мере, пока терпимо. Я продолжал жевать, медленно, но упорно, пока не почувствовал, как все опускается вниз. Без каких-либо на то усилий. Это было не настолько противно, чтобы подавиться, как я опасался, - оно скользнуло вниз с относительной легкостью.              Неплохо... Если бы я правда захотел, то мог бы доесть весь этот чили-дог. Черт возьми, даже съел бы еще один, просто чтобы развеять ее сомнения, чтобы она поверила, что я действительно ценю усилия, затраченные ею на их приготовление. Но нет, я не намеревался съесть все пятнадцать штук. Просто абсурд. Ни за что.              Но ради нее... я бы попытался. Я бы съел хотя бы еще один, просто чтобы показать ей, что ее старания не остались незамеченными. Чтобы она поверила, что это того стоило.              Ради нее.              «Вкусно, как и всегда. Не сомневайся в своих силах, ты потрясающе готовишь, Эми. Спасибо». Я сохранял спокойствие в голосе, тщательно подбирая слова. Я хотел, чтобы все было непринужденно, легко, как если бы в этом не было ничего необычного. Я хотел, чтобы она почувствовала ту уверенность, которую фальшивка всегда придавал своим друзьям, ту самую уверенность в том, что она не просто способна, а исключительна.              Она долго смотрела на меня, словно пытаясь осмыслить сказанное. Ее глаза были широко распахнуты, а губы слегка прираскрыты, что говорило о том, что она не совсем понимала смысл моих слов. Ее взгляд был отрешенным, погруженным в размышления - неужели я сказал что-то не то? Или я неудачно выразился? Мой желудок сжался, и я не был уверен, что сделал правильный выбор.              И тут она вдруг смущенно ахнула и залилась румянцем. «И-И-И! О, Хаос! Прости, что я так резко отреагировала!»              Я уставился на нее. «Не извиняйся. Я понимаю твою тягу к совершенству. Это одно из твоих самых исключительных качеств».              Выражение ее лица переменилось, и я заметил, как неуверенность сменилась чем-то более позитивным - даже облегчением. Она мягко рассмеялась, в уголках ее глаз заиграли морщинки. «Исключительных качеств? Хаха! Соник, ты такой милый! Ты так никогда не говорил никому из моих знакомых!» В ее голосе слышалась удивительная легкость, и я сразу же понял, что сказал именно то, что нужно.              Ее улыбка казалась небольшой, но яркой, лучезарной, от которой, казалось, во всей комнате становилось светлее. Беспокойство, охватившее ее несколько минут назад, казалось, испарилось в одно мгновение, оставив после себя уязвимость, которую я не часто видел в ней. Именно в этот недолгий, бесценный момент душевного покоя и ясности я по-настоящему проникся тем, что только что сказал, даже если она и произнесла чужое имя. Это не имело значения. В тот краткий миг я знал, что она счастлива, пусть даже на секунду.              «Но, наверное, ты прав», - продолжила она, ее голос стал мягче. «Я часто зацикливаюсь на том, чтобы все было идеально. Просто... ну, ты знаешь, какой я бываю».              Ее глаза на мгновение блеснули, когда она взглянула на меня, и выражение ее лица стало более нежным, почти хрупким. В этот момент груз ее прежних сомнений, казалось, развеялся, пусть и совсем незначительно. Но несмотря на все это - неуверенность, беспокойство, что она так часто несла в себе, - я видел в ее глазах благодарность. И только это стоило того.              На мгновение она отвернулась, и ее взгляд, словно потерянный в раздумьях, устремился вниз, вычерчивая узоры на полу под нами. Я воспользовался возможностью доесть чили-дог, вдумчиво жуя, пока она занималась чем-то незаметным. Возможно, она обдумывала, что сказать дальше, не переборщила ли она с ответом, достаточно ли она сделала.              Проглотив последний кусочек, я взглянул на возвышающуюся кучу, оставшуюся на подносе. Я никак не мог съесть их все - ни сейчас, ни потом. Но тогда они бы просто испортились. Может, мне стоит завернуть их и отдать ехидне: ему они приходятся по вкусу, хотя до нездоровой одержимости его друга еще далеко. Он бы поворчал, сказал, что ему все равно, но если бы я оставил их перед ним, от них не осталось бы и следа в течение часа.              Да. Такой план звучал лучше, чем заставлять себя съесть больше, чем я смог бы осилить.              Роуз сняла рукавицы и отложила их в сторону, после чего потянулась за своей тарелкой. Но вместо чили-дога она выбрала немного другое - что-то более сладкое. С удивительной точностью она отрезала кусочек приготовленного ею клубничного торта, мягкие слои бисквита и крема аккуратно легли на тарелку. Аромат свежей клубники и ванили витал в воздухе, резко контрастируя с привкусом специй от чили-догов.              Вместо того чтобы сесть рядом со мной, она двинулась к своему маленькому кухонному островку и с тихой грацией устроилась на одном из табуретов. Она не смотрела в мою сторону, не пыталась сократить расстояние. Пространство между нами ощущалось как-то неправильно, как невидимая стена, которую она не решалась преодолеть. Как... досадно. Учитывая то, какой тактильной она была, я полагаю, она все еще хранила в себе какие-то сомнения...              Она ткнула вилкой в торт, слегка повертев ей в руках, и тихо вздохнула. «Я очень скучала по тебе, Соник...» - пробормотала она, в ее голосе чувствовалась явная тяжесть. «Пока тебя не было, все, о чем я могла думать, стоя у той двери, - это о твоем скором возвращении. Я снова и снова прокручивала в голове - как я покажусь тебе, как встречу тебя. Я хотела, чтобы все было идеально».              Ее взгляд опустился на тарелку, плечи слегка поникли. «В смысле, я знаю, что многие были бы рады твоему возвращению - Тейлз, Наклз, даже Руж по-своему. Но я знаю, что не все были бы так счастливы, впервые увидев тебя. Не как я! ...Некоторые были бы расстроены, даже разозлились бы, что тебя так долго не было». Она тихонько хихикнула и покачала головой. «Наверное, я тоже начала сомневаться в себе... поэтому я и перестала... делать все это».              Она подняла вилку с тортом, но замешкалась, прежде чем надкусить. «Я правда посчитала, что все, что я делаю сейчас, - это... посредственно. Будто чего-то не хватает». Ее голос смягчился, и в словах послышалась уязвимость. «Я пыталась двигаться дальше, продолжать делать то, что люблю, но без тебя все казалось не таким, как прежде. Я словно застряла на месте, все ждала причины, чтобы снова сдвинуться с места».              ...              Наконец она откусила небольшой кусочек торта, медленно пережевывая в глубоких раздумьях. И в этот момент я понял, как много она держала в себе, как сильно ждала его - фальшивку. Того, кем я на деле не был.              «Я никогда не представляла, каким пустым и холодным кажется мир без тебя», - призналась она, и в ее голосе послышалась тихая боль. Ее пальцы продолжали водить по краю тарелки, а взгляд казался отстраненным. «Ну, то есть, никаких угроз. Ни Эггмана. Ни всемирных катастроф». Она рассмеялась, но смех вышел каким-то пустым и натянутым. «Можно подумать, что это здорово, да? Что мы все наконец-то заживем спокойно? Но это ощущалось совсем не так».              Она медленно выдохнула, ее плечи вздымались и опускались, словно груз ее слов уже слишком долго лежал у нее на груди. «Никакого равновесия. Ни взлетов, ни падений. Просто... штиль. Хорошие дни никогда не казались правильными, будто чего-то не хватало, и глубоко внутри все это знали». Она замялась, крепче сжимая вилку. Когда она наконец заговорила снова, ее голос был чуть громче шепота. «Хотелось бы... хотелось бы мне, чтобы ты вернулся раньше, Соник».              В груди кольнуло что-то незнакомое - что-то болезненное.              «...Мне тоже, Эми».              Так было бы намного проще.