Глава 3

Лунный свет, пробивавшийся сквозь разломанные стены, выхватил из темноты эту сцену — маленькую фигурку, застывшую между миром живых и царством мертвых. Дрожащая рука девочки потянулась к форме охотника, крепко схватившись за нее. и его глаза скользнули по ее жесту, который он понимал лучше чем любые слова. пока он не видел, она поднялась с колен, и даже подняла хаори, держа его в другой руке. но ростом она была маленькой, поэтому хаори подхваченное за край волочилось по полу, как крыло раненой птицы, собирая пепел и пыль. Охотник медленно наклонился, ткань скользнула в его пальцах, оставляя ей край, будто печать договора. Капли крови с волос девочки падали на ткань, оставляя тёмные звёзды на тёмном фоне. взгляд и выражение лица не разглядеть, но теперь она не рыдала, она молча стояла с опущенной головой. она наконец была готова оставить это место… — Хорошо.  И в этом одном простом слове не было ни жалости, ни снисхождения. только признание, после которого охотник сделал шаг назад, к дверному проёму. меч уже был в ножнах, но осанка оставалась собранной, будто он всё ещё ожидал атаки, не от демонов, а от самой ночи, которая, казалось, не хотела отпускать свою добычу. за спиной под твердой ногой заскрипели половицы — дом, будто вздохнув в последний раз, прощался с ними.     Лес за домом встретил их порывом ветра, который подхватил белые пряди девочки, смешав их с тенью от деревьев. Вдалеке, за горами, небо начало светлеть. не рассвет, но его предвестие, бледное и холодное.     Не торопясь, не оглядываясь, Томиока шел вперед, прокладывая путь так, чтобы она могла идти.  Потому что некоторые вещи — например, последний взгляд на дом, где ты был счастлив, нужно совершать в одиночстве.   Перевал у подножия горы. Перед рассветом они вышли к деревне.   Не та, где погибли её родные — другая, чуть больше, с покосившимися фонарями у въезда и запахом копчёного угря, смешанного с дымом очагов. Здесь даже ночью не гасли огни: постоялый двор маячил вдалеке жёлтым квадратом бумажных окон.     Идя на полшага впереди, спина юноши оставалась прямой, а его тень поглощала девочку целиком, будто укрывая. Она всё ещё цепко держала край его хаори, но теперь её шаги были твёрже, не потому, что страх ушёл, а потому, что ярость начала кристаллизоваться где-то глубоко внутри, холодная и острая, как лезвие.     Один ворон ждал их на крыше, каркая и перебирая лапами.   Щелчок пальцами, и птица сорвалась вниз, усаживаясь на плечо. Глаза ворона блестели, как две капельки чернил, изучая девочку. Она смотрела куда-то мимо этого мира — туда, где ещё теплился огонь в очаге её дома, где ещё смеялся младший брат, а мать была с улыбкой на лице… Слова парня были отрывисты, будто рубцы на дереве, когда он что то сказал, как послание. Ворон каркнул, как бы подтверждая, а затем взмыл в небо, растворяясь в предрассветной синеве.     Внутри постоялого двора пахло деревянным дымом и солёными сливами. Хозяин — старик с лицом, как высушенная груша, даже не поднял глаз, лишь махнул рукой в сторону лестницы.   — Третья комната свободна. — пробурчал он, вытирая пиалы грязной тряпкой. Его взгляд скользнул по окровавленным ногам ребенка, но никакого удивления не последовало. Здесь привыкли к куда более жутким зрелищам. — Хатори. Горячая вода. Чистое юката. — истребитель демонов бросил монету на стойку. На что старик кивнул, не спрашивая, для кого.     В комнате было темно, если не считать одинокую свечу, дрожащую в углу. Охотник отодвинул сёдзи, впуская первый свет зари — розовый, как шрам.     Где-то за стеной заскрипела лестница — другой охотник, пьяный, смеялся сквозь полу-сон, вяло перебирая ногами и спотыкаясь на месте.   А ворона уже не было слышно и видно за пределами этих странных удушающих стен.    *** Поместье Убуяшики встретило их тишиной, нарушаемой лишь шелестом листвы сада и глициний —  символом клана Убуяшики, смешанным с горьковатым запахом лекарственных трав, развешанных под крышей веранды. Воздух здесь был пропитан ароматом ладана и цветущей глицинии, чьи бледно-фиолетовые гроздья качались под лёгким ветром, свисая с деревянных решёток, словно защитная завеса между этим местом и внешним миром.    Мужчина, сидевший на веранде, казался хрупким, словно высохший лист, готовый рассыпаться от малейшего дуновения и раствориться в солнечном свете. Его лицо, покрытое вздутыми венами из-за болезни, было бледным, частично скрытое шрамом, напоминающим потухшее пламя, а глаза — мутными, почти белесыми, фиолетовыми, но при этом пронзительными, будто видящими саму душу. Он был облачён в тёмное кимоно с белым хаори, а его пальцы, тонкие и бледные, лежали на коленях совершенно неподвижно, словно высеченные из мрамора, были почти прозрачными от слабости.  Рядом, словно тень, сидела Амане — его жена. Её тёмно-синее кимоно сливалось с полумраком веранды, а лицо, всегда спокойное, было обращено к девочке. В её взгляде не было ни жалости, ни осуждения, только тихое, безмолвное наблюдение, словно она уже знала, какой выбор будет сделан.   «еще одна сломанная душа.»