Часть 3

Они летели сквозь шторм. Ветер бился в морду дракона, рвал воздух, ломал пространство. Но Беззубик летел — упрямо, глухо, будто сам шторм боялся его. Его крылья, натянутые как тетива, скользили между молниями с такой точностью, будто не небо гремело — он сам. А позади — Иккинг. В чёрном, будто сделан из ночи. Молчаливый. Неподвижный. Только глаза… глаза были живыми. Он смотрел сквозь бурю, как сквозь зеркало, в прошлое. В дом, что стал чужим. В слова, что навсегда остались в груди — занозой. «Ты мне не сын». И всё равно — летел обратно. Олух приближался. Тот самый. Суровый, мрачный, покрытый снегом. Маленький кусок земли посреди безумного моря, где всё начиналось. И где всё закончилось. — Всё так же, — прошептал он, когда за облаками показалась тень утёсов. Сердце стучало слишком громко. Слишком живо. А Беззубик чувствовал. Он всегда чувствовал. Его мышцы были напряжены, как у зверя на охоте, но взгляд — мягкий. В нём была тревога, но и тепло. Он опустился ниже, к мысу. К тому самому месту, где мальчик когда-то прятался от мира. Где впервые сбежал вместе с драконом. Где впервые дышал свободно. И вот он снова здесь. Но теперь уже не мальчик. Иккинг спрыгнул на землю, и та дрогнула. Под ногами — мягкая, пахнущая солью и травой. Родная. И чужая. — Тихо, дружище, — прошептал он, опуская ладонь на шею дракона. — Мы ненадолго. Только посмотреть. Беззубик ткнулся в его плечо мордой. Тихо. И этого было достаточно. Сердце сбилось, но снова обрело ритм. На деревне лежала ночь. Старая, спокойная, как в детстве. Как будто ничего и не было. Как будто всё — сон. Но Иккинг знал — не сон. Это он изменился. Это в нём всё стало другим. Он стоял в тени, укутанный в плащ, как в щит. Капюшон скрывал лицо. За спиной тёмной глыбой маячил дракон. Они стали одним целым. Тенью и сердцем. — Ты жив, Иккинг. Я верю. Этот голос — он звучал в нём. Тихо. Женский. Голос Астрид. И он сделал шаг. Один шаг вперёд, будто всё в груди рвануло к её свету. Но… Хруст. Ветка под ногой. Он замер. И Беззубик напрягся. — Кто здесь?! — голос, грубый, взрослый. Снороган. Он вышел из-за дерева с секирой в руке. Стал шире. Стал серьёзнее. Шрам — пересёк щеку. Но глаза… глаза не изменились. Он не узнал его. Только силуэт. Только тень. — Ты кто такой?! — повторил. Иккинг ничего не сказал. Только ветер сорвал капюшон. Снороган замер. Как вкопанный. Как будто весь мир вокруг исчез. — Не может быть… Он шагнул ближе. Медленно. — Иккинг?.. Тот кивнул. И голос — тихий, хриплый, как будто им не пользовались три года: — Мне нужен отец. Беззубик поднял голову. Как страж. Тихо. Без звука. Но внутри — глухой рык. Он не подпустит никого, если будет опасность. Они пошли к дому. К дому, откуда его выгнали. К дому, где осталось то, что болит. Дверь скрипнула. Тихо. Медленно. Стоик сидел у очага. Старше. Волос — чуть седой. Руки — покалечены. Глаза… пустые. Он не спал. Он не спал уже очень давно. Когда дверь открылась, он не повернулся сразу. Только потом. Только медленно. И замер. Сын. Тот, кого он не узнал бы, если б не сердце. Не мальчик. Не глупый подросток. А мужчина. Холодный. Тихий. С чужими глазами. С болью, которая больше, чем он сам. — Ты вернулся… — выдохнул он. Иккинг стоял. Молчал. Тишина пульсировала между ними. Потом — шаг. Один. — Не домой, — сказал он. — А за ответами. Стоик кивнул. Очень медленно. Губы дрогнули, как будто хотел сказать что-то… простое. Что-то живое. Но не смог. Только глаза. Полные всего. И в этой тишине, в этой ночи, Беззубик лег у порога, положив голову на лапы. Он знал: теперь всё только начинается.