Тридцать восемь дней спустя

            Махидевран подошла к валиде, поцеловала ей руку и выдала положенное по дворцовому этикету приветствие.             После, с тем же набором слов и действий, подошла Нурбахар.             А Анастасия в это время была полностью погружена в свои мысли.             С одной стороны, розовое платье на Хатидже — это ура: бог снова вышел на связь.             Но с другой, Хатидже хоть и была мусульманкой, но, вроде бы, никому ничего плохого не делала.             Среди трёх других сестёр-невидимок, она была у султана любимой, как Ольга Александровна у папа́.             И ещё Хатидже была женой кого-то вроде председателя Совета министров.             Поэтому её смерть могла иметь далеко идущие последствия.             Но с богом Анастасия спорить не привыкла.             И всё же не чувствовала той решимости, что перед сообщением Сулейману о светловолосом окровавленном мальчике. Потому что тогда она думала, что может спасти этим чью-то жизнь. Но в этот раз откровение было о бескомпромиссной смерти.             Или Хатидже не беременна, и это предупреждение, что ей лучше остаться бездетной?             Эта мысль немного успокаивала.              После завершения намаза, который проходил в покоях валиде, Анастасия снова оказалась в коридоре, в окружении служанок и Махидевран с Хюррем.              Напряжение между ними, как и всегда, было практически осязаемым. Но княжне без труда удалось его развеять. Посмотрев на свою служанку и сказав три волшебных слова:             — Идём к папе.             Махидевран и Хюррем, очевидно, друг друга не переносили. Но у них была как минимум одна точка соприкосновения: они обе боялись и тихо ненавидели одну и ту же семилетнюю девчонку. Настолько боялись и настолько ненавидели, что не могли этого скрыть даже от своих служанок.             Анастасии, которая подходила к покоям султана, вспоминались истории о казнённых гонцах, которые приносили плохие вести.             К Сулейману она вошла с выражением, которое не обещало ничего радостного.             Но новость оказалась сильно хуже и гораздо неожиданнее, чем султан ожидал.             Несколько секунд он просто смотрел в пространство.             Потом жестом приказал служанкам увести Нурбахар.             Анастасия, уходя, не слышала никаких криков или беготни.             Вокруг её покоев тоже было тихо, и несколько часов в них никто не заходил.             Потом появился Сулейман. Напряжённый, пытающийся не показывать страха. Он пришёл сказать:             — Хатидже не беременна.             Это звучало отчаянно.             Если бы Сулейман узнал, что Хатидже последние девять месяцев не делала ничего, что могло бы привести к зачатию, это был бы совершенно другой разговор.             Но то, что у Хатидже в данную секунду отсутствовали признаки беременности, могло означать, что она забеременела буквально вчера.             Поэтому слова Сулеймана звучали как отчаянная надежда, что его волшебная дочурка что-то перепутала или не так поняла.             Анастасия и сама надеялась, что беременность Хатидже — это лишь предупреждение на будущее, а не само по себе будущее. Но никаких подтверждений этому не было.             Поэтому княжна, стараясь не пугать султана излишней категоричностью, выдала:             — Я видела, что видела.             Служанки, исполняя приказ Сулеймана, регулярно спрашивали у Анастасии, не снизошло ли к ней ещё какое-нибудь видение.             Валиде и Хюррем, очевидно, были в курсе ситуации, но не затрагивали эту тему.             Так прошло пятнадцать дней.             Что конкретно в эти дни происходило с Хатидже княжна не знала. Но в субботу, на пятнадцатый день, её позвал Сулейман, и с налётом ужаса подтвердил — Хатидже беременна.             Анастасия могла бы порадоваться, что бог не отнял у неё статус святого пророка, и в перспективе это может спасти жизнь Исе. Но ценой этой радости была жизнь Хатидже.             Все остальные тоже могли бы порадоваться, что рядом с ними снова творится что-то божественное. Но в прошлый раз подтверждением божественного пророчества стал умилительный светловолосый младенец. А в этот — невидимая, но смертельно опасная беременность.             Поэтому, собственно, никто и не радовался.             Вечером, в тот же день, Анастасия с Мустафой были у валиде, где узнали, что завтра их ждёт особенный намаз в присутствии того, кто играл роль мусульманского митрополита, и чей титул турки произносили как «шейхульислами».             На следующее утро служанки потащили Анастасию в хамам. Потом, ближе к полудню, нарядили в ту же белую одежду, что и во время праздничных намазов рамадана. И привели к комнате, в которую не имели права входить.             Пол там был устлан сине-зелёным ковром, у которого стояли султан, Мустафа, Ибрагим и всё тот же дед, который почти год назад вручал Анастасии золото.             Все вместе они начали жуткий по атмосфере и продолжительности намаз.             А потом, прежде чем отпустить княжну в коридор к служанкам, старик прошептал ей что-то на арабском.             Следующие три дня Анастасию регулярно допрашивали о том, не видела ли она чего-то нового, и пытались вытащить из неё подробности старого.             От чего конкретно умирала Хатидже?             Насколько здоровым и жизнеспособным родился её ребёнок?             И самое главное: чего конкретно хочет Аллах? Чтобы его послание в точности сбылось? Или чтобы его предотвратили?             Анастасия не знала.             Поэтому решение было за более приземлёнными людьми. И они, вероятнее всего, принимали его коллегиально, в составе султана, Ибрагима, валиде и Хатидже.             Результат, в святую для мусульман пятницу, озвучила валиде:             — Этот ребёнок не родится.             Анастасия ничего не ответила. Всё, что показал ей бог, она уже озвучила. А любое её постороннее слово могло исковеркать божий замысел.             Княжна не очень представляла, что конкретно делали с Хатидже, потому что всё это происходило в другом дворце.             Сулейман с валиде об этом не докладывали, а лишь с опаской спрашивали:             — Что тебе сегодня снилось?             А в остальное время Анастасия, как и обычно, возилась с Исой, разговаривала с Мустафой, занималась в школе и периодически каталась на лошади, которую про себя называла Снежинкой.             Новости о том, что происходит с Хатидже, появились только тридцать восемь дней спустя.             Хатидже за это время ни разу не приезжала. И не собиралась приезжать. Поэтому попросила Нурбахар к себе — хотела что-то сказать.             Что конкретно, она не уточнила. Но это было и не важно, потому что говорить она, очевидно, собиралась не семилетней девочкой, а с Аллахом, который периодически в ту вселялся.                          Во дворце Хатидже княжна уже бывала, видела его расписанные стены и сидела за привычным для себя столом.             Но никогда раньше не ездила туда без Мустафы, валиде или Сулеймана.             На этот раз валиде и Сулейман уже были там, и вышли встречать подъехавшую к ним Анастасию.             Валиде, ведя её за руку, несколько раз, но в разных вариациях, повторила фразу:             — Ты только не бойся.             И войдя в комнату Хатидже, княжна поняла, к чему это было.             До холокоста Анастасия не дожила, но если бы дожила, то обязательно бы сравнила Хатидже с узницей Бухенвальда.             Она была не просто бледной, а мертвенно-серой. Губы, волосы, когда-то карие глаза — всё было серым. Лицо стало худым и вытянувшимся. Пальцы костлявыми.             Княжна на пару секунд замерла. Но всё же подошла и села рядом, где услышала слабое, уставшее и полное безысходности:             — Я не буду его убивать. Пусть хотя бы один из нас выживет.