Глава 5. Ночная смена

Армин не мог уснуть. Лежал на диване, обдумывая каждую фразу сказанную Энни.  «Это единственная причина, по которой ты не объясняешь?» Он прокручивал её слова снова и снова, пытаясь проанализировать интонацию. В ней не было вызова. Не было сарказма. Был... интерес? Надежда? Или ему просто хотелось это слышать? С кухни донёсся шорох — дедушка, видимо, решил среди ночи попить воды. Армин закрыл глаза и притворился спящим. Ему нужно было подумать. Но мысли путались, как спутанные наушники в кармане. Когда за окном начало сереть, он сдался. Поднялся, умылся ледяной водой, сварил себе кофе (чёрный, без сахара, почти горький — ему нужно было взбодриться) и сел за стол. До тренировки оставалось два часа. Он достал ежедневник. Открыл последнюю запись: «Возможно, я сдаюсь в плен добровольно». Ниже он дописал дрожащей рукой: «День 24. 05:47 утра. Противник задал вопрос, на который у меня нет ответа. Или есть, но я боюсь его произнести. Через два часа тренировка. Возможно, я всё-таки скажу». Он захлопнул блокнот и сунул его в ящик стола. Но в спешке не заметил, как блокнот соскользнул и упал за тумбочку, застряв между стеной и ножкой. В семь утра Армин стоял на заднем дворе кофейни. Это место он выбрал сам — тихо, закрыто от посторонних глаз, старый асфальт и кирпичная стена, увитая плющом. Идеально для того, чтобы учиться падать, не привлекая внимания. Энни пришла ровно в семь. Спортивные леггинсы, свободная толстовка, волосы собраны в тугой хвост. Левая рука свободна, правая — всё ещё на перевязи, но уже не так жёстко зафиксирована. Ханджи разрешила снимать повязку на время лёгких упражнений. — Разминка, — сказала она вместо приветствия. — Пять минут. Потом стойка. Армин кивнул и начал неуклюже размахивать руками. Энни наблюдала молча, скрестив руки на груди. Он чувствовал её взгляд кожей — оценивающий, но не враждебный. — Ты не спал, — сказала она, когда он закончил. Это был не вопрос. — Как ты узнала? — У тебя круги под глазами и координация пьяного пингвина. — Она шагнула ближе. — Встань прямо. Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Левая рука перед собой, правая — у подбородка. Это база. Армин попытался повторить. Энни обошла его, поправила локоть левой рукой, коснулась плеча. Её пальцы были прохладными и уверенными. — Ты напряжён. Так нельзя. В бою напряжение убивает. Нужно быть расслабленным, но готовым. — Я не в бою, — пробормотал он. — Нет, — согласилась она. — Ты в чём-то похуже. Он повернул голову, чтобы посмотреть на неё, и их лица оказались слишком близко. Энни замерла. Армин видел каждую ресничку, каждую тень под её глазами — она тоже не спала. — Энни, — начал он, и голос предательски дрогнул. — Вчера ты спросила... — Забудь. — Что? — Забудь, что я спросила. — Она отступила на шаг, возвращая себе привычную ледяную маску. — Это была глупость. Давай работать. Армин почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он узнал эту тактику: отступление, возведение стен, отрицание. Энни боялась. Не его — ответа. Или, наоборот, отсутствия ответа. Он опустил руки и посмотрел ей прямо в глаза. — Я не объясняю деду, — сказал он медленно, — потому что сам не знаю, что между нами происходит. Но я знаю точно: я не хочу, чтобы это заканчивалось. Энни застыла. Её лицо осталось непроницаемым, но пальцы левой руки чуть сжались в кулак. — Я не умею в «отношения», — сказала она глухо. — Я умею бить и терпеть боль. Этого мало для того, что у тебя в голове. Армин шагнул ближе — аккуратно, не нарушая её границы, но сокращая расстояние. — А ты попробуй. Мы уже едим одну яичницу на двоих и спим на одном плече. Осталось только признать это вслух. Она смотрела на него долго, очень долго. Ветер шевелил светлые пряди, выбившиеся из хвоста. Где-то вдалеке зашумел автобус. — Армин... — Ну наконец-то! — раздался громкий голос от входа во двор. — Я уж думал, вы до моих похорон тянуть будете! Они оба вздрогнули и обернулись. У калитки стоял дедушка, опираясь на трость, и сиял, как начищенный самовар. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу девушка с золотистыми волосами, собранными в два хвостика, и огромными голубыми глазами, которые смотрели на сцену с нескрываемым любопытством. — Деда! — выдохнул Армин, чувствуя, как краска заливает лицо. — Ты... ты подслушивал?! — Я не подслушивал, я случайно мимо проходил! — дед ни капли не смутился. — А это, кстати, Хистория. Она тебя искала. Говорит, вы вместе учитесь. Хистория Рейсс улыбнулась той самой улыбкой, от которой таяли даже самые суровые профессора на кафедре. — Армин! Прости, что без предупреждения. Меня из общежития выселили — трубу прорвало, всё затопило. Можно у тебя пару дней перекантоваться? Я тихая, почти незаметная. Армин открыл рот, потом закрыл. Энни стояла рядом, и он кожей чувствовал, как от неё волнами расходится холод. — Я... — начал он. — Конечно, можно! — перебил дедушка. — Места мало, но в тесноте, как говорится, не в обиде. Правда, Энни? Энни медленно перевела взгляд с Хистории на деда, потом на Армина. — Правда, — сказала она таким тоном, что Хистория чуть не попятилась. — Вот и славно! — дед хлопнул в ладоши. — Пойдём, Хистория, я тебе покажу, где у нас тут чай и печенье. А вы тут... продолжайте. Только не затягивайте, а то я старый, могу не дождаться! Он подмигнул и увёл Хисторию в дом, оставив Армина и Энни в звенящей тишине. Энни посмотрела на Армина. В её глазах читалось что-то среднее между «я тебя убью» и «объяснись». — Твоя однокурсница, — произнесла она ледяным тоном. — Да. Мы просто учимся вместе. Она хорошая, правда. Немного... энергичная. — Она смотрит на тебя, как на спасителя. — У неё трубу прорвало! Энни фыркнула и развернулась, чтобы уйти. — Тренировка окончена. Завтра в то же время. Не опаздывай. — Энни! Она остановилась, но не обернулась. — Она просто поживёт пару дней. Это ничего не значит. Энни чуть повернула голову. — Я знаю, — сказала она тихо. — Но мне всё равно... неприятно. Это глупо. Я пойду. И ушла, оставив Армина стоять посреди двора с открытым ртом и бешено колотящимся сердцем. «Мне неприятно». Она сказала это. Вслух. Это было почти признание. Дома Хистория уже хозяйничала на кухне, заваривая чай и болтая с дедушкой так, будто знала его всю жизнь. Армин вошёл, всё ещё взбудораженный, и сел за стол. — О, Армин! — Хистория поставила перед ним чашку. — Твоя соседка... она очень красивая. И очень суровая. Она на меня так посмотрела, что я чуть не забыла, зачем пришла. — Она просто... — Армин осёкся. — Она не любит незнакомцев. — Она любит тебя, — спокойно сказала Хистория, размешивая сахар. — Это очевидно. Ты чего сидишь? Армин поперхнулся чаем. — Что? — Армин, я, конечно, не эксперт, но я видела, как она на тебя смотрела. Как на бутылку воды в пустыне. А когда увидела меня — как на змею, которая хочет эту бутылку украсть. Ты ей нравишься. Сильно. Дедушка одобрительно закивал. — Я ему то же самое говорю! А он — «деда, не выдумывай». Вот скажи, Хистория, как женщина женщине: что ему делать? — Перестать анализировать и начать действовать, — отрезала Хистория. — Девушки, особенно такие, как Энни, не любят, когда их изучают под микроскопом. Им нужны поступки. Армин уставился в чашку. Поступки. Легко сказать. Дед хотел добавить что-то ещё, но вдруг поморщился и схватился за поясницу. — Что-то спина затекла. Пойду-ка я прилягу. Он поднялся, опираясь на трость, и сделал шаг к дивану. Потом ещё один. На третьем шаге его нога подвернулась на складке ковра, трость выскользнула, и старик с глухим стуком рухнул на пол, ударившись головой о край журнального столика. — Деда! — Армин бросился к нему, падая на колени. Дед лежал неподвижно, глаза закрыты, на виске набухала кровь. Армин почувствовал, как мир сужается до одной точки — лица деда, бледного, с заострившимися чертами. Он знал, что делать: проверить пульс, дыхание, вызвать скорую. Знал — и не мог пошевелиться. Хистория уже набирала номер дрожащими пальцами. — Скорая, срочно! Мужчина, восемьдесят два года, упал, ударился головой, без сознания! Армин слышал её голос как сквозь вату. В голове стучало: «Я должен быть спокоен. Я почти врач. Я должен...» Дверь распахнулась. Энни — видимо, услышала грохот через стену — влетела в квартиру, мгновенно оценила обстановку и опустилась рядом с Армином. — Пульс есть, — сказала она, проверив. — Дыхание ровное. Зрачки реагируют. Жить будет. Она говорила чётко, спокойно, как на ринге. Потом посмотрела на Армина, и её голос стал жёстким: — Соберись, врач. Ты ему нужен живым, а не в истерике. Эти слова подействовали как пощёчина. Армин встряхнулся, глубоко вдохнул и начал действовать: подложил под голову деду свёрнутую куртку, проверил, не западает ли язык, укрыл пледом. Руки дрожали, но двигались правильно. Скорая приехала через двенадцать минут. Врачи похвалили за грамотную первую помощь и увезли деда в больницу. Армин, Энни и Хистория поехали следом на такси. В приёмном покое пахло хлоркой и лекарствами. Армин сидел на жёстком стуле, уперев локти в колени, и смотрел в пол. Хистория ушла за водой, оставив их вдвоём. Энни села рядом. Не говорила ничего, просто сидела. А потом — медленно, неуверенно — положила свою руку поверх его. Не гладила. Не сжимала. Просто накрыла своей ладонью, давая физическое тепло. Армин замер. Это было первое прикосновение, которое она инициировала сама. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что пришла. За то, что... привела меня в чувство. — Ты бы сделал то же самое, — ответила она, глядя прямо перед собой. Они просидели так почти час, пока не вышел врач и не сообщил, что у деда лёгкое сотрясение и ушиб, но жизни ничего не угрожает. Оставят на пару дней для наблюдения. Армин выдохнул так, будто всё это время не дышал. Домой они вернулись втроём. Хистория, проявив неожиданный такт, ушла спать на диван, оставив кухню Армину и Энни. Они сидели друг напротив друга, пили чай и молчали. — Твой дед, — вдруг сказала Энни, — когда его увозили, он был в сознании. Он схватил меня за руку и сказал: «Не смей его бросать». Армин поднял глаза. — И что ты ответила? — Ничего. Но... я не бросаю. Это было её «да». На следующий день, когда Армин собирался в больницу к деду, он полез за тумбочку за упавшим телефоном и нащупал там свой ежедневник. Странно — он был уверен, что убрал его в ящик. Он открыл его, чтобы сделать запись о вчерашнем дне, и замер. На последней странице, под его корявым «Возможно, я сдаюсь в плен добровольно», появилась другая надпись. Чёткий, немного угловатый почерк — не его. «День Х. Перемирие. Противник оказался не шпионом, а идиотом. В хорошем смысле. P.S. Я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось. Э.» Армин смотрел на эти строчки, и сердце колотилось где-то в горле. Она нашла. Прочитала всё — и про «вражеские укрепления», и про «диверсию в тылу врага». И не разозлилась. Или разозлилась, но... Он схватил телефон и набрал её номер. — Ты читала мой дневник. Пауза. — Он выпал, когда я убиралась у тебя утром. Я не специально. — Энни... — Если ты хочешь извиняться за то, что называл меня противником, — перебила она, и в голосе послышалась тень улыбки, — то не надо. Я понимаю. Ты анализируешь всё, даже чувства. Это твоя защита. Армин выдохнул. — Там, на последней странице... есть рисунок. Твой профиль. Я набросал ночью, когда не спал. Под ним написано «Красивая». Я не хотел, чтобы ты видела. Но раз уж... Он замолчал, не зная, как закончить. — Я видела, — тихо сказала Энни. — Спасибо. И положила трубку. Вечером того же дня позвонила Марьям. Голос у неё был встревоженный. — Армин, у нас проблема. Сигнализация в кофейне сходит с ума — то включается, то выключается. Мастер сказал, что приедет только завтра утром, а оставлять помещение без присмотра нельзя. Там и товар, и касса... — Я понял, — Армин потёр переносицу. — Я приеду и переночую там. — Один? Может, кого-то попросишь? Армин подумал о Хистории, которая собиралась завтра уезжать, и о пустой квартире. А потом набрал Энни. — Мне нужно переночевать в кофейне. Сигнализация сломалась. Составишь компанию? Обещаю какао и скучные разговоры. Пауза. — Буду через двадцать минут. «Утренний ринг» в темноте выглядел иначе — таинственно и немного жутко. Армин включил только подсветку над барной стойкой, и кофейня наполнилась мягким золотистым светом. Энни пришла с рюкзаком, из которого торчал плед и термос. — Ты основательно подготовилась, — заметил Армин. — Я не люблю мёрзнуть. Они устроились на мешках с зёрнами в углу, укутавшись в принесённый Энни плед. Снаружи моросил дождь, барабаня по козырьку. Армин сварил какао с маршмэллоу — не по рецепту, а как умел, от души. — Расскажи что-нибудь, — попросила Энни, обхватив кружку ладонями. — Что-нибудь не про медицину и не про кофе. Армин задумался. — В детстве я боялся грозы. Дед сажал меня на колени, заваривал травяной чай и рассказывал, что гром — это просто небесные барабаны. Я верил. А потом вырос и узнал про электрические разряды. Стало ещё страшнее. Энни слабо улыбнулась. — Я тоже боялась. Не грозы. Тишины. Когда отец ушёл, в доме стало очень тихо. Я включала телевизор на полную громкость, чтобы не слышать эту тишину. А потом начала бить грушу. Это был единственный звук, который меня успокаивал. Армин посмотрел на неё. В полумраке её лицо казалось мягче, моложе. — Чего ты боишься сейчас? — спросил он. Она долго молчала, глядя в свою кружку. — Что я никому не нужна вне ринга. Сердце Армина сжалось. Он поставил кружку на пол и повернулся к ней. — Ты нужна мне, — сказал он. — Не как бариста. Не как боец. Просто... ты. Энни подняла глаза. В них не было льда — только усталость и что-то ещё, похожее на робкую надежду. — Ты правда так думаешь? Вместо ответа Армин протянул руку и осторожно, давая ей время отстраниться, коснулся её щеки. Она не отстранилась. Её кожа была прохладной и чуть шершавой — следы старых тренировок, мозолей, ветра. — Я перестал анализировать, — прошептал он. — Я просто... хочу быть рядом. Можно? Энни медленно, словно пробуя слова на вкус, ответила: — Можно. Она первая подалась вперёд. Их губы встретились — неуверенно, почти невесомо. Вкус какао, запах кофейных зёрен и дождя, её прохладные пальцы, коснувшиеся его затылка. Это был самый короткий и самый важный поцелуй в его жизни. Когда они отстранились, Энни смотрела на него так, будто впервые видела. Или, наоборот, наконец позволила себе увидеть. — Твой дневник, — сказала она вдруг. — Я... дописала там. Ты видел? — Видел. «Противник оказался не шпионом, а идиотом». — В хорошем смысле, — напомнила она, и в её голосе послышалась тень смеха. — Я понял. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как за окном дождь размывает огни города. Под утро Энни уснула, положив голову на его плечо. На этот раз Армин не замирал статуей. Он аккуратно поправил её волосы, укрыл пледом и поцеловал в макушку. Он знал, что утром будет новый день. Больница, дедушка, кофейня, реабилитация, учёба. Но сейчас, в этой тёплой тишине, пахнущей какао и её шампунем, всё было именно так, как должно быть. Когда они вернулись домой утром, их встретила Хистория с собранной сумкой. — Я уезжаю, — объявила она. — Общежитие починили. Спасибо за гостеприимство. Она посмотрела на Армина, потом на Энни, стоящую чуть позади, и улыбнулась. — Я же говорила, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только Армин. — Поступки. А не анализ. Молодец. И ушла, оставив после себя атмосферу проговорённой правды. Армин повернулся к Энни. — Завтрак? Она кивнула. — Омлет. И кофе. Только не горький. — Два куска сахара, — улыбнулся он. — Я помню. Вечером, перед тем как лечь спать, Армин достал ежедневник. Открыл страницу с её надписью и своим рисунком. Провёл пальцем по угловатым буквам. Потом взял ручку и дописал ниже: «День 26. 23:14. Противник официально переведён в категорию «союзник». Нет, не так. В категорию «Энни». Дед идёт на поправку. Хистория оказалась права. Я перестал анализировать и начал действовать. Результат превзошёл все тактические ожидания. P.S. У неё очень мягкие волосы. И она храпит во сне. Совсем чуть-чуть. Мне нравится». Он закрыл блокнот, убрал его в ящик — на этот раз аккуратно — и лёг спать. За стеной было тихо. Но теперь эта тишина не душила. Она обнимала.