Часть 20

      Девушки спустились в зал: там уже шумело. Хельсинки и Осло стояли по краям, жёстко и механически приказывая заложникам сидеть тихо.       — Где Берлин? — Найроби огляделась вокруг.       — Я сейчас его найду, — Прага не колебалась, хотя изнутри всё было по-другому: быстрые мысли, круги возможных сценариев и одна странная пустота, где обычно сидело чувство контроля.       Она побежала наверх. Она заглядывала в кабинеты, как когда-то Токио искала "ягнёнка". Мария отворяла двери мягко, почти беззвучно.       Она остановилась посреди коридора, вдохнула глубоко, попыталась собрать картинку — и почувствовала, как в животе что-то сжалось. Не страх в классическом его виде, а предчувствие.       Прага уже собиралась свернуть в соседний коридор, когда резкий голос донёсся из-за массивной двери. Сначала глухо, потом всё яснее:       — Ты самовольно нарушил главное правило! — Токио кричала так, что каждое слово било, как пощёчина. Голос Найроби вплёлся в фон — так же громко, но посдержаннее, словно она еще пыталась удержать ситуацию на грани взрыва.       Мария толкнула дверь и вошла.       Токио тут же развернулась, как будто ждала подмоги, и раскинула руки в сторону Праги:       — О, Прага! Может, ты ему скажешь?       — Что сказать? — Мария сделала пару шагов вперёд, будто сама себе приказывала сохранять твёрдость. — Что случилось? Что это были за выстрелы?       Токио резко повернулась к Берлину, её глаза метали искры.       — Он приказал убить заложника, — выдохнула Найроби почти шёпотом, будто боялась назвать вещи вслух.       В этот миг Прагу будто изнутри окатило кипятком. Всё тело стало ватным, но внутри, под рёбрами, сжался холодный ком, который мешал вдохнуть. Она смотрела на Берлина и понимала: вот он, тот самый момент, о чем говорил Серхио.       Профессор мог сколько угодно строить стратегию, рассчитывать каждый шаг, но рядом с Берлином всё это рушилось. И тот "поводок", который она все ближе и ближе накручивала себе на руку, был разорван в ту же секунду, когда Берлин разорвал их отношения. Он был непредсказуемым и теперь держал её на расстоянии вытянутой руки, а то и дальше. И задача стала сложнее, чем она могла предположить.             На мгновение повисла тишина. Только дыхание — сбивчивое, тяжёлое, нервное. Берлин молчал. Он чуть склонил голову вбок и медленно перевёл взгляд на Найроби. Его лицо — почти маска, глаза лишь слегка прищурились. Уголок губ дёрнулся, но не в улыбке — скорее в тонкой линии раздражения.       Прага сделала шаг вперёд, став как будто между ними, но ближе к Берлину. Голос её был спокойным, почти мягким, но уверенный:       — Значит, на то у него были веские причины, чтобы так поступить.       — Да какие этому могут быть оправдания ?! — взорвалась Токио. — Он подставил всех нас!       — Так же, как и ты, когда стреляла в копа, — Прага развернулась к ней, её взгляд был прямым и холодным. — То, что случилось, уже случилось. И воскрешать людей мы пока не умеем. Пора принять это как данность и дальше следовать плану.       Зал повис в тишине. Все переглядывались, будто проверяя реакцию друг друга.       — Если каждый будет так самовольничать, — вскинулась Найроби, — от плана останется только название.       Прага обвела взглядом всех — Токио, Найроби, Рио, и в самом конце — Берлина. В её глазах мелькнуло то ли раздражение, то ли усталость. Она подняла руки ладонями вниз, будто успокаивая невидимую волну:       — Вы все хотите контролировать ситуацию, и это правильно. Мы же видим, чем заканчивается импульсивность. Хотите повторить это снова? Здесь у нас нет права на лишние эмоции. И если мы не будем держаться вместе, и играть друг против друга, мы просто проиграем. А к этому и так уже всё идет.       Токио, всё ещё сжавшая кулаки, метнула злой взгляд на Берлина. На губах уже дрожало новое обвинение, но слова застряли. Она перевела взгляд на Прагу — та смотрела прямо, твёрдо, но без осуждения.       Прага слегка кивнула, а её голос прозвучал мягче, как точка:       — А когда не будем держать на кону жизни всех нас, у каждого будет возможность высказать все, что думаете. Но не сейчас.       На мгновение в глазах Токио мелькнула боль, настоящая. Она тяжело выдохнула, опустила руки и отступила на шаг назад.       — Ладно, — глухо бросила она, будто сдаваясь.       Тишина легла почти ощутимо. Даже Найроби отвела глаза, будто согласившись молча.       — А сейчас хочу попросить вас: оставьте нас с Берлином наедине, мне нужно кое-что обсудить с ним, — голос Праги звучал мягко, но твёрдо, словно убаюкивал.       Токио вышла первой, за ней, нехотя, потянулись остальные.       Берлин проводил их взглядом и медленно прикрыл дверь. Его движения были плавными, почти ленивыми.       — Удивительно, — сказал он спокойно, скользнул глазами по Праге и приподнял уголок губ. — не думал, что ты...       — Ты с ума сошёл?! — голос Праги взорвался, будто сорвался с цепи. За несколько шагов она оказалась прямо перед ним. — Что ты творишь?!       — Вот это ближе к правде... — Бросил сам себе, сжимая губы в одну тонкую линию.       Он наклонился к ней, его голос был тихим, но угрожающим.       — У неё был телефон. И я сделал то, что нужно было. Если бы я так не поступил, мы были бы уже все мертвы. И ты в том числе. И я не мог этого допустить!       — Ты всегда так, да? Сначала делаешь, а потом думаешь?       — Если бы я думал дольше секунды, — Берлин наклонился ближе, их лица разделяли сантиметры, — у нас бы не осталось этой секунды.       Она отшатнулась, отступила к окну, прикрыла глаза, вдохнула так глубоко, будто это был последний её глоток воздуха.       — Кому ты приказал убить? — голос её был едва слышным.       — Денверу, — ровно ответил Берлин.       Прага зажмурилась и опустила голову.       — Москва знает?       — Думаю, ему уже донесли.       Он всё так же стоял прямо, как скала, а её плечи опустились — будто мир стал на пару килограммов тяжелее.       — Боюсь, он может наделать глупостей, — сказала Прага в пространство, но взгляд её упёрся прямо в Берлина.       Она замерла на секунду, как будто в голове сошлись куски мозаики. Она плавно посмотрела в глаза Берлину.       — Или уже наделал… — её голос сорвался на полушепот, и в ту же секунду она резко развернулась, выбегая из кабинета.       Порыв воздуха от её движения задел Берлина, и тот на мгновение остался стоять неподвижно, но через долю секунду направился за ней.              — Хей, Москва! — Прага заметила его издалека, но он не отозвался. Шёл тяжело, с опущенными плечами, словно каждая мысль гнала его вперёд. Шаги уверенные, но в них не было жизни.       Он замер только тогда, когда дошёл до прохода в туалеты. Прага ускорила шаг и подбежала к нему так быстро, что сама остановилась, словно врезалась в невидимую стену.       Из-за приоткрытой двери слышалась вода — и её прерывистое плескание.       Прага осталась на пороге. Денвер стоял у раковины, старательно отмывая ладони и предплечья. Кровь уходила в слив густыми разводами, но не исчезала полностью — оставалась в складках кожи, въедалась под ногти.       Москва стоял чуть глубже, неподвижный. Его глаза стеклянные, он будто не видел сына, а видел только непереносимую картину.       Денвер поднял голову, заметил отца — и движение его рук стало резким, неловким. Вода разбрызгивалась, словно он хотел стереть с себя не только кровь, но и сам факт того, что сделал. Он посмотрел на Москву, потом на Прагу. Глаза блестели — не то от влаги, не то от слёз.       И в этот момент в тишину вошёл новый звук: шаги. Сзади, плавные, уверенные.       Берлин появился в проёме, остановился на пороге. Он не сказал ни слова, просто наблюдал.       Денвер встретил его взгляд — на секунду, но этого хватило, чтобы напряжение стало невыносимым. Он тут же снова перевёл виноватый взгляд на отца.       Прага обернулась. В её глазах не было сомнений: она смотрела на Берлина с таким осуждением, что, казалось, этим взглядом могла пробить его насквозь.       — Вот до чего доводят твои методы, — тихо, но с ядом сказала Прага.       Берлин сделал шаг ближе. Его голос был мягкий, но вкрадчивый, почти интимный:       — А ты всё ещё наивно веришь, что можешь удержать контроль за всем этим?       Прага прищурилась, уже готовая парировать, но не успела.       Москва вдруг судорожно вдохнул, его ладонь скользнула по стене, словно тело перестало слушаться. Он согнулся, опираясь на неё, а другая рука схватила грудь.       — Папа! — Денвер бросился к нему, в голосе его было столько паники, что даже Прагу резануло.       Она резко шагнула вперёд, подхватила Москву под руку, удерживая, чтобы он не рухнул на кафель.       — Его нужно положить, — твёрдо сказала она, но уже чувствовала, как тяжесть тела соскальзывает с её плеча.       Берлин молниеносно перехватил его, уложил на пол аккуратно, но решительно, действуя так, будто это тоже часть операции.       — У него паническая атака.       Прага наклонилась, прикладывая ладонь к плечу Денвера, чувствуя, как его пальцы дрожат. В воздухе стоял запах хлорки и крови, холод сливался с жаром тревоги. Каждое дыхание Москвы казалось ей шагом по канату над пропастью.       — Спокойно. Дыши рядом с ним. Он должен чувствовать, что ты рядом, — её голос стал другим — терапевтическим, мягким, но уверенным.       Берлин расстёгивал комбинезон Москвы, пытаясь облегчить дыхание. Его движения были чёткие, как у человека, привыкшего брать на себя контроль даже в самых неуместных обстоятельствах.              Через время Москва хрипло вдохнул, дыхание стало чуть ровнее, но глаза его оставались закрытыми. Денвер сжал его руку обеими ладонями.       За это время Прага сбегала и принесла подушку с одеялом, положила под голову Москвы.       — Сейчас Найроби принесёт сладкий чай, — спокойно произнесла Прага, передавая подушку Денверу. — Это поможет ему прийти в себя.       — Спасибо, — выдохнул Денвер, не поднимая глаз.       Прага поднялась, выпрямилась. На секунду задержала взгляд на Берлине, и в её глазах снова промелькнуло осуждение.       — Скоро мы сделаем так, чтобы ты мог подышать воздухом, — сказала она Москве и направилась к двери.       Берлин пошёл за ней, не давая шагу свободы. Его голос догнал её в спину:       — Интересно, и как ты это сделаешь? Откроешь ему окно, чтобы снайперы сразу получили готовую цель?       — У нас уже есть план, — Мария ответила, не оборачиваясь.       — А ты не хочешь поставить меня в известность? — в его голосе слышалось нетерпение.       Прага резко завернула за угол и вошла в ближайший кабинет. Но Берлин, словно тень, последовал за ней, вошёл уверенно, даже настойчиво.       Она развернулась, встретив его взгляд прямо:       — Найроби сейчас собирает часть заложников. Мы вместе с ними выйдем на крышу и там Москва сможет подышать воздухом.       — Мы — это кто? — раздражение в его голосе было почти осязаемо.       — Денвер и Москва в моем сопровождении.       — Никуда вы не пойдёте, — отрезал он, приближаясь к ней на полшага.       Мария выдержала паузу и вдруг смягчилась. Голос её стал тёплым, почти ласковым, как будто она гладила острые углы:       — Пойми, это не про бунт и не про риски. Это про здоровье. Один глоток воздуха не разрушит план, но может спасти человеку жизнь. Тем более полиция не станет стрелять, когда с нами будут и заложники.       — Я сказал — нет, — Берлин усилил голос, словно хотел перекрыть её мягкость своей решимостью. — Это опасно и против плана.       — Казнить заложника тоже было против плана, — не выдержала Прага. Она шагнула ближе, глаза её сверкнули. — Но это тебе не помешало так сделать. И то, что мы здесь — уже опасно. Но если Москва выйдет подышать воздухом — ничего не изменится. Я ручаюсь за это.       Берлин резко схватил её за запястье. Холод пальцев пронзил руку, сердце стукнуло быстрее. На мгновение в его глазах промелькнула тревога, которую он тут же спрятал за холодным стальным взглядом.       — Я сказал: это опасно. И ты никуда не пойдёшь.       Но тут же отпустил руку и отступил на шаг.       Прага осталась стоять, будто в лёгком ступоре, уловив эту тень заботы, которую он не хотел показывать.       Берлин уже взял себя в руки. Медленно вышел, захлопнул дверь за собой.       Мария очнулась только тогда, когда замок щёлкнул. Она подбежала и дёрнула ручку. Дверь не открылась.       — Берлин! — стукнула ладонью по дереву.       Из-за двери донёсся спокойный, почти насмешливый голос:       — Посиди. Остынь. Воздухом и здесь подышишь.       Мария дёрнула ручку ещё раз, уже со злостью, но дверь не поддалась. Несколько секунд Мария стояла, а затем медленно отошла от двери. Глубоко вдохнула, запрокинула голову вверх, выдохнула через сомкнутые губы.       Её взгляд скользнул по кабинету — безликие стены, мебель, запах старого дерева. Тесное пространство стало казаться клеткой.       Она вернулась к двери, стукнула по ней один раз — не в надежде, а словно ставя точку. Потом развернулась, прислонилась спиной к прохладной поверхности и медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу.       Запрокинула голову назад, прижимая затылок к дереву. Сидела так, слушая только собственное дыхание и гул крови в ушах.       — Не в ту ты поверил, Серхио, — сказала она в пространство, прикрыв глаза. Она уже сама в себя не верила.              Она сидела на полу, прислонившись к двери, и, смирившись, позволила себе остаться в покое. Только этот покой был липким, тревожным. Она ждала, что шаги прозвучат в коридоре, кто-то загремит голосом или хотя бы тенью проскользнёт у двери, но не было ничего.       Тишина. Оглушительная, давящая.       Она провела рукой по лицу, выдохнула. И вдруг — выстрел. Где-то снаружи, но пронзил ее изнутри.       Она метнулась к окну, осторожно отодвинула штору. На улице, возле полицейского штаба, заметалась суета: люди бегали, жестикулировали, передавали приказы. Снаружи всё было тревожно, и Прага почувствовала, как эта тревога перелилась в неё, превращаясь в резкий холод в груди.       Она снова вернулась к двери и забарабанила по ней. Глухо и бесполезно, ведь это было непроходимое крыло. Надежда оставалась только на Берлина. Если он вообще вспомнит, что оставил её здесь.       Мария замерла, переводя дыхание, и вдруг её взгляд зацепился за стол. Она шагнула к нему, быстро стала открывать ящики. Бумаги, ручки, мелкий мусор. И тут — что-то металлическое, тонкое. Она подхватила находку, сжала в руке, чувствуя, как волнение превращается в сосредоточенность.       — Ну давай... — пробормотала себе под нос, подходя к двери.       Металл вошёл в замочную скважину. Мария прикусила губу, прокрутила, ещё раз, напрягая пальцы.       Щелчок.       Она замерла, потом резко выдохнула. Замок поддался и дверь открылась. Не думая, она рванула в коридор и побежала на звук.       — Давай, давай сюда! — Токио с Рио тянули импровизированные носилки прямо в толпу. Голоса перекрывались, визг заложников резал уши, но все взгляды были прикованы к раненому Артуро.       Денвер, отступив от носилок, вжимал пальцы в волосы, нервно тёр виски, будто пытаясь вытолкнуть из головы увиденное. Прага сразу же метнулась к нему, схватила за руку:       — Что случилось?       — Этот придурок… — Денвер заговорил быстро, будто боялся застрять в собственных словах. — Он наставил на нас пушку. Копы подумали, что он один из нас, и… — он запнулся, жест отчаяния, руки в волосах.       Прага тут же накрыла его ладонь своей, мягко, уверенно:       — Эй. Это не на твоей совести, — её голос был таким спокойным, но внутри она давила в себе тревогу.       Денвер кивнул, но глаза оставались мутными от напряжения. Он резко развернулся и ушёл за угол, словно хотел спрятаться от самого себя.       Мария осталась стоять посреди шума, с поднятыми бровями, шок застыл в её взгляде. Она смотрела, как Токио командует, как Найроби что-то выкрикивает заложникам, а внутри ощущала пустоту, в которую проваливалось всё происходящее.       И вдруг — дыхание за спиной, прям в шею.       — А вот теперь представь, если бы вместо него была ты, — тихий голос Берлина скользнул ей прямо в ухо.       Её всю пробрало. Голова резко дёрнулась в сторону, губы сжались так плотно, будто только это удерживало её от крика. Но когда она оглянулась — он уже отошёл, растворился в толпе.       Она смотрела ему в спину, в этот неторопливый шаг, и внутри было чувство, что он поставил ещё одну зарубку на её сердце.

22:11

             Артуро успешно прооперировали. По чистой случайности, этот момент помог плану "Троянский конь" наконец вступить в действие. Профессор снаружи вел переговоры, имея козырного туза под рукавом, полиция нервно суетилась, а внутри Монетного двора снова воцарилась тяжёлая, гулкая тишина.       В одном из кабинетов Рио сидел за столом, глядя в пустоту. В его руках была новая маска — не Дали. Пластик был грубым, дешёвым, искажённое лицо с приоткрытым ртом, будто в агонии. Рио медленно провёл пальцем по прорезям — и маска вдруг показалась ему чем-то живым, отражением того, что происходило с каждым из них.       Рио выдохнул и положил маску на стол, отодвигая её от себя.       — Вторые сутки без сна сейчас пойдут, — тихо сказала Прага, будто сама себе. Она подошла к окну и сквозь щель в жалюзи посмотрела на штаб полиции. Там всё ещё горели прожекторы, мелькали силуэты.       — Так поспи, в чём проблема? — спокойно, почти лениво ответил Рио. — Ты поспишь — я подежурю. Думаю, ягнёнку нравится моя компания.       Он усмехнулся. Прага, всё ещё глядя в окно, улыбнулась в ответ — коротко, машинально, а потом вдруг резко обернулась и, подойдя к столу, села напротив него. Маска между ними казалась немым свидетелем разговора.       — Зачем ты рассказал Берлину? — голос Праги стал ниже. Она чуть наклонилась вперёд. — Я же просила тебя не говорить.       Рио отвёл взгляд, провёл ладонью по волосам.       — Он бы всё равно узнал, и было бы хуже, — в его голосе слышалась обречённость.       — Мы бы выкрутили это по-другому, — Прага покачала головой. — Ты должен понять, Рио, это не игры, где ты разбил вазу и мама просто поставила тебя в угол. Здесь…       — Что у вас с ним произошло? — Рио медленно поднял взгляд, прищурился, будто изучая её.       — Ты о чём? — Прага тут же отвела взгляд, делая вид, что не понимает, о чём речь.       Рио хотел что-то уточнить, но не успел — на пороге уже стояла Токио и он суетливо взял маску снова в руки. Она облокотилась о дверной косяк, наблюдая за ними с тем самым выражением, где насмешка едва прикрывала усталость. На ней был бронежилет — и это сразу бросалось в глаза.       — Тебя профессор к телефону, — протянула она в сторону Праги, проводя дулом автомата по косяку и улыбаясь ехидно.       Прага выпрямилась. Перевела взгляд с Токио на Рио — коротко, настороженно. Потом встала.       Когда Прага скрылась за дверью, Токио посмотрела на Рио и, слегка приподняв бровь, подошла ближе. Соблазнительно провела пальцами по его щеке.       Прага поспешила в кабинет, чтобы связаться с Профессором. Комната была пуста. Она подошла к столу, нажала кнопку связи.       — Токио сказала, что... — начала она, но не успела договорить.       — Почему убит заложник? — голос профессора был прямым, резким, как выстрел.       Прага замерла. В голове сразу мелькнула мысль, что Токио все рассказала ему. И с одной стороны она считала, что это правильно. Но понимала, что Профессор спросит с неё. Поэтому сжала трубку так сильно, что костяшки побелели. Медленно отвела телефон к щеке, будто этот жест мог смягчить удар.       — Вот именно об этом я и говорил тебе, Прага, — голос Серхио стал ниже, спокойнее, но от этого только холоднее.       Она выдохнула, взгляд опустился в пустоту на столе.       — Серхио... я больше не знаю, как на него влиять, — произнесла тихо, с каким-то тихим отчаянием, которое она пыталась удержать внутри.       — Ты знаешь, — ответил он не раздумывая. — Не дай ему наделать больших глупостей.       Мария ещё секунду держала трубку у уха, словно надеясь услышать что-то ещё. Потом медленно опустила глаза — и вместе с ними опустилась её рука, возвращая телефон на место.