Часть 21

Воскресенье 06:46

      Ещё одна ночь прошла.       Прага так и не сомкнула глаз — сидела возле печатных станков, слушала равномерный шум, будто биение металлического сердца, которое качало в мир миллионы евро. Этот гул стал ей фоном для мыслей.       Она прокручивала слова Серхио снова и снова.       "Не дай ему наделать больших глупостей."       Но как можно сдержать бурю, если она сама выбирает, когда рушиться?       Берлин стал для неё неуправляемым — больше не человеком, а идеей, живущей по своим законам. Он не подпускал близко, не давал ни шанса даже стоять рядом, уводил глаза каждый раз, когда она пыталась встретиться взглядом.              Рио тоже всю ночь не спал. Сидел, уставившись в одну точку, глаза красные от усталости.       Вчера они нарушили еще одно правило. Казалось, что в этом нет ничего опасного: просто включить новости, одним глазом взглянуть на то, как о них говорит мир. Всего на несколько минут. Но даже эта, на первый взгляд безобидная слабость, обернулась чем-то горьким. На экране появились родители Рио — те сказали, что у них больше нет сына, что их мальчик не мог так поступить.       Он не плакал, но Прага заметила этот застывший взгляд, похожий на тот, что когда-то был у неё самой, когда родители однажды сказали то же самое.       "У нас больше нет дочери."       Некоторые слова живут внутри нас вечность, оставляя свой шрам.       

09:13

      Прага спустилась вниз к заложникам. Проходя мимо, заметила Денвера и Москву, что стояли у входа, шептались и переглядывались — в их лицах читалось беспокойство, будто они знали то, чего не должен знать никто.       Прага лишь скользнула мимо, стараясь не задерживаться на их взглядах. Она дошла до комнаты, где отдыхали те, кому становилось плохо. Положила руку на дверную ручку — и застыла. Изнутри доносился голос Берлина:       — ...и знаете, что самое смешное в человеческой природе? Каждый уверен, что способен контролировать свою жизнь. Решает, когда встать, куда идти, кого любить. Но стоит хаосу появиться — и всё рушится. А когда это рушишь ты… вот этими руками… просто потому, что по-другому нельзя. И никто, кроме тебя, не поймёт, зачем это было нужно. От этого осуждение, косые взгляды, непонимание...       Повисла тишина. Слышно было, как кто-то из заложников тихо всхлипнул.       Берлин усмехнулся.       — Наверное, я утомил вас своими разговорами…       Прага закрыла глаза. Всё внутри сжалось — снова отозвались в голове слова Серхио.       Она отстранилась от двери, выпрямилась и глубоко вдохнула, будто пыталась вернуть себе собственный контроль.       Затем — шаг, второй, третий. И она ушла вниз, к заложникам, туда, где хотя бы шум и движение могли заглушить мысли.

      10:35

      Берлин стоял на верхней ступеньке лестницы, словно на сцене. Его голос, уверенный и густой, разнёсся по залу:       — Я собрал вас здесь, чтобы внести ясность.       Он начал медленно спускаться вниз — спокойно, с чувством театрального наслаждения каждым своим шагом.       — Я знаю, что среди вас ходят слухи… якобы один из заложников умер.       Он сделал паузу, позволив шороху пробежать по толпе.       — Но это не так... — на лице появилась лёгкая улыбка, он поднес палец к губам, словно раздумывая. — Это не так… правда в том, что её... убили.       Гул в толпе усилился. Несколько человек вскрикнули.       Берлин говорил без эмоций, но в его глазах была ледяная гордость — и какой-то болезненный блеск.       Он перевёл взгляд на Прагу. Она стояла у стены, чуть склонив голову набок, словно рассматривала не человека, а сцену. Он искал в её лице хоть какую-то реакцию — испуг, осуждение, сочувствие, — но не увидел ничего, кроме холодного внимания.       Берлин опустил глаза и снова посмотрел на заложников.       — Но есть и хорошие новости. Да-да. — он даже рассмеялся, широко разведя руки. — Наше ограбление проходит просто великолепно. Я бы сказал — идеально.       Он смаковал каждое слово, будто тянул музыку из собственной уверенности.       Токио, стоявшая рядом с Найроби, переглянулась с ней, и на их лицах промелькнули улыбки. Берлин продолжал, всё больше увлекаясь ролью:       — И сейчас… — он сделал театральную паузу, глядя вдаль, — я хочу поблагодарить всех вас, кто помогает нам. Ваша отвага...       Он говорит чуть приподнял подбородок, словно действительно говорил не с людьми, а с оркестром, дирижируя их эмоциями.       Пока Берлин наслаждался вниманием, Прага заметила одно: мужчина из числа заложников — Кристиан — повернул голову чуть в её сторону.       Он делал вид, будто слушает Берлина. И когда их взгляды пересеклись, уголок его губ едва заметно дрогнул. Прага прищурилась. Её пальцы постучали по прикладу оружия — медленно, размеренно, будто задавая код. Но голос Найроби отвлёк её:       — Скажите громче! С гордостью! Пусть здесь каждый слышит!       — Триста одиннадцать миллионов, — тихо произнёс пожилой мужчина.       — Триста одиннадцать миллионов! — перекрикнула его Найроби, и Берлин подхватил, повторив в унисон.       Токио обернулась и улыбнулась Прагe — широкой, почти детской улыбкой, полной маленькой победы. Прага ответила ей тем же. И в этот момент все казалось более, чем реально.       Триста одиннадцать миллионов за тридцать три часа.              Когда все уже расходились, к Берлину подошла заложника — учительница школьников.       — Мне нужно поговорить с вами… наедине, пожалуйста.       Он чуть наклонил голову, словно соглашаясь с чем-то неизбежным. Пожал плечами и следом лёгким жестом приобнял её за плечи. Они медленно удалились в сторону коридора.       Прага, наблюдавшая за этим, на секунду задержала взгляд на них, но потом кивнула Найроби и Токио — мол, отлучусь ненадолго.       Дойдя до туалета, она почувствовала, как в висках начала пульсировать боль. Зрение на мгновение потемнело по краям, и пришлось облокотиться о стену, чтобы не потерять равновесие.       — Ещё одни сутки без сна — и ты свалишься, — тихо сказала Прага своему отражению.       Она подошла к раковине, открыла воду. Струя бежала ровно и холодно, разбиваясь о керамику. Смотрела, как капли скользят вниз, расплываясь зеркалом по белой поверхности.       В голове стоял гул — ровный, тянущий, будто всё пространство внутри неё вибрировало. Тело наливалось ватной тяжестью. Каждое движение — через усилие. Она закрыла глаза и, опершись ладонями о раковину, сделала медленный вдох.       — А куда это пропала нежность в ваших взглядах друг на друга? — голос за спиной был тихим, тягучим, с той самой неприятной насмешкой, которую Прага бы узнала из тысячи.       Она не открыла глаза. Не обернулась.       — Что ты тут делаешь? — спросила устало, не меняя положения.       — В туалет отпросился. — в голосе Кристиана звенела издёвка. — Не переживай, у меня там всё под контролем. Чего не скажешь о вас… Убить заложника, это ж надо... Не ты ли, случайно?       Прага медленно повернулась. Не резко, не агрессивно — скорее как человек, у которого нет сил на вспышки. Она опёрлась бедром о край раковины, положила ладонь на лоб.       — Что ты от меня хочешь? — голос её был ровным, но в нём сквозила усталость, будто дыхание обрывками.       — Ой, не притворяйся, что тебе плохо, — Кристиан сделал шаг ближе. — Ты же у нас мастер играть в такие игры.       Он чуть наклонил голову.       — Так что у вас с Берлином? Он тебя все-таки бросил? Поделишься со старым другом? Я тебя поддержу.       — Твоё-то какое дело? — голос Праги был едва слышен, — тебе стоит следить за заложниками, а не за нами.       — А я просто из любопытства, — протянул он, почти шепотом, скользя взглядом по её лицу. — Так и хочется посмотреть на его реакцию, когда он узнает, какая ты на самом деле сука.       Он усмехнулся.       — Или может мне его обрадовать? Как думаешь, как он будет к тебе относиться, когда узнает?       Прага почувствовала, как ноги подкашиваются. Всё тело отзывалось странным онемением — не от страха, а от того, что сил больше не осталось. Всё кружилось. Воздух был густым, как будто пропитанным металлом. В висках стучало, пальцы дрожали.       — Да делай ты что хочешь, — выдохнула она, почти беззвучно. — Мне всё равно.       Собрав остатки сил, Прага оттолкнулась от раковины и вышла. Каждый шаг по коридору давался с усилием. Она держалась рукой за стену, осторожно, чтобы не упасть. Свет в коридоре казался слишком ярким, глаза резало. Она поднималась наверх, сжимая перила, — медленно, шаг за шагом, будто между ней и воздухом стояла невидимая тяжесть.       — Эй, всё хорошо? — раздался за спиной знакомый голос.       Найроби подошла быстро, уверенно, как всегда, когда кто-то нуждался в ней. Её ладонь легла на талию Праги, вторая — поддержала за локоть.       — Голова закружилась, — выдохнула Прага, чувствуя, как мышцы сами собой расслабляются под надёжной хваткой подруги.       — Давай сюда, подруга, — мягко, но настойчиво сказала Найроби. Развернула её и повела к кабинету. — Вот так, ложись. Давай.       В дверях мелькнул силуэт, и Найроби машинально окликнула:       — Эй, Денвер! Принеси воды. И горячего, сладкого чаю!       

13:20

      Когда Прага проснулась, в комнате царила тишина. Солнечный тёплый свет пробивался сквозь жалюзи и полосами ложился на пол.       Она медленно приподнялась, чувствуя, как возвращается к жизни. На теле — лёгкий плед. Вероятно, Найроби накрыла её, пока она спала.       Пара часов сна сделали своё дело: тяжесть в висках ушла, дыхание стало ровным.       Она спустила ноги с дивана, задержавшись на мгновение в этом покое, и встала. Вышла в коридор — и почти сразу столкнулась с Найроби.       — Как раз к тебе шла , — та улыбнулась, держа в руках стакан. — Ну что, подруга, как ты?       — Надо чаще спать, — ответила Прага с усталой усмешкой.       — Именно. С этого дня я твой персональный контролёр отдыха, ясно? — Найроби обняла её по-сестрински, тепло, с лёгким хлопком по спине. — Пошли наверх, запах денег приведет тебя в чувства. Проверено.              В отсеке, где Найроби работала, пахло бумагой, чернилами и чем-то жареным. На столе стояла коробка с пиццей.       — Есть тоже надо, — заметила она, протягивая Праге кусок.       — Меня от неё уже тошнит, — скривилась Прага, отодвигая коробку.       Найроби бросила на неё укоризненный взгляд, но промолчала.       — Ладно. Давай для развлечения хоть телик включим, послушаем, что еще о нас говорят, — сказала она и нажала кнопку.       Экран вспыхнул, и первое, что они увидели, — лицо Берлина.       Прага сразу выпрямилась. Всё тело напряглось, взгляд стал острым, сосредоточенным. Она подалась корпусом вперёд, не моргая. Всё остальное исчезает — комната, шум телевизора, Найроби рядом. Только он.       Голос диктора тянулся фоном, слова терялись в гуле мыслей.       — Вот же чёрт, — пробормотала Найроби, вставая. — Пойду найду Берлина.       Найроби шла быстро, раздражённо вытирая руки о штаны — всё ещё под впечатлением от того, что только что увидела на экране.       Она открыла дверь в один из боковых кабинетов, где Берлин оборудовал себе место.       Он стоял у стеклянного проёма, заложив руки за спину. Всё в нём было выверено: поза, движения, ровное дыхание.       Найроби сделала шаг вперёд, и только тогда заметила, что за стеклом, за частично закрытыми жалюзи, в другом помещении на стуле сидела девушка — школьница со связанными запястьями и заклеенным ртом, глаза полные слёз.       Берлин резко закрутил штору, прерывая сцену. Повернулся — лицо безмятежное, голос спокойный.       — Что-то случилось? — спросил он, пока Найроби не задала свой вопрос.       Найроби растерялась. На секунду забыла, зачем пришла — слишком контрастным было это спокойствие после того, что она увидела.       — Тебя… тебя показывают по телеку, — произнесла она наконец.       Берлин на мгновение прикрыл глаза. Его губы дрогнули — не то усмешка, не то раздражение. Он догадывался, откуда это.       — Спасибо, Профессор, — тихо сказал он, и следом направился к выходу, проходя мимо Найроби с тем самым достоинством, которое делало его одновременно опасным и завораживающим.       — Пойдём посмотрим, — бросил он небрежно, не оборачиваясь.       Когда он вышел, Найроби на секунду задержалась у двери, бросив взгляд на стеклянную стену, за которой снова воцарилась тишина.             Берлин вошёл в комнату первее Найроби. Телевизор мерцал холодным светом, но первое, что он увидел, — Прага. Она сидела на стуле, поджав колени к груди.       Он будто споткнулся внутренне. Мгновение — и челюсть напряглась, губы чуть дёрнулись в сторону, как от кислоты. Всё, что мелькнуло в его лице, исчезло быстрее, чем моргнуть. Он просто перевёл глаза на экран.       Из динамиков звучал голос диктора:       — Известного по многочисленным ограблениям ювелирных магазинов и магазинов класса "Люкс", Андреса де Фонойоса также обвиняют в преступлениях сексуального характера...       Берлин стоял неподвижно, не моргая. Лицо застывшее, будто вырезанное из мрамора — ни одного лишнего движения. Только лёгкая дрожь в уголке губ. То ли концентрация. То ли ярость.       Прага не отрывала от него взгляда. Она следила за каждой деталью — за тем, как напряглись его плечи, как подрагивали пальцы; как тяжело поднималась его грудная клетка; как свелись напряженно брови, образовав морщины на лбу. Ей нужно было понять — это злость от лжи или узнавание правды.       Рядом Найроби стиснула кулаки, скрипнув зубами.       — Вот так списочек, — бросила она с горькой усмешкой. — Строишь из себя элиту, а у самого шило в заднице. Андрес де Фонойоса, — сказала она почти с презрением. — Так вот кто ты на самом деле. И оказывается, тебя заводят шлюхи.       Повернулась к Праге, быстро бросив:       — Без обид.       Та чуть приподняла бровь.       — Это же явная клевета, — произнесла Прага спокойно, не вставая, будто сама себе. В голосе звучала уверенность, но внутри что-то дрогнуло. Она видела его реакцию — неподвижную, пугающе хладнокровную. И не знала, чему верить.       Голос диктора продолжал:       — Он причастен к организации по торговле людьми, в том числе детьми; совращение несовершеннолетних и незаконное лишение свободы.       — Несовершеннолетних?.. — повторила Найроби, разводя руки. Потом ещё раз и в взорвалась. — Несовершеннолетних?! Серьёзно?!       Она шагнула вперёд, голос звенел от ярости. Прага вскочила, быстро встала между ними, подняв руку, отгораживая Найроби от Берлина.       — Это клевета, Найроби. — Её голос был напряжён, и чуть подрагивал. — Очевидно же, что полиция просто хочет его очернить.       — Тогда пусть он объяснит, какого чёрта держит связанную девчонку у себя в кабинете?!       Слова ударили, как током. Прага замерла, а рука опустилась. Она медленно повернула голову к Берлину.       — Что ещё за девчонка? — спросила она тихо. Голос стал пустым, без эмоций. Она понимала, как далеко он заходит, и что о последствиях она узнает даже не из первых.       — Школьница, — отмахнулась Найроби. — Или ты и сейчас будешь его защищать? Может, ты такая же психопатка, как он?       Прага не успела ответить. Из телевизора снова донеслось:       — Последний раз Андрес де Фонойоса избежал наказания благодаря сотрудничеству с полицией...       — Ай, так значит, ты у нас ещё и крыса, — прошипела Найроби, подходя вплотную. — Своих сдаешь?       В этот момент Берлин моргнул, казалось впервые с момента, как начал слушать что о нем говорят на телевидении. Медленно поднял взгляд. Что-то изменилось — будто внутри него сорвалось последнее предохранение.       Одним движением он схватил Найроби за горло. Звук — глухой удар о стол. Её руки инстинктивно схватили его запястье. Он сжал горло Найроби так резко, что по комнате пронзительно зазвенел её вдох — она хрипло закашлялась.       — Берлин! — вскрикнула Прага, бросаясь вперёд. Она положила ладонь на его руку, ощутила холодную плоть, железный захват, свинцовую силу.       Берлин продолжал сжимать горло Найроби. Глаза его были холодными, почти стеклянными.       Удар в нос Берлину пришёлся неожиданно. Резкий, короткий, как вспышка — без замаха, без предупреждения, почти инстинкт. На его лице застыло выражение ошеломлённой ярости — глаза полыхнули, будто кто-то сжал в них огонь.       Кровь мгновенно выступила на переносице, потекла по губам, оставляя алую дорожку на подбородке.       — Я прошу тебя... отпусти её... — голос Праги был почти молящим шёпотом. Прага закрыла глаза, сдерживая взрыв эмоций. Сердце билось так, что казалось, его слышно было в ушах. Ладони слегка вспотели. Всё внутри требовало взорваться, но она дышала медленно, удерживая контроль. И в первую очередь свой внутренний.       — Я никогда в жизни не торговал людьми, — произнёс Берлин, каждое слово вырезая, как клинком. Голос дрожал от злости, но оставался чётким, ледяным. Взгляд направлен точно в Найроби. — Тем более женщинами. И уж тем более несовершеннолетними. Мой этический кодекс не позволяет мне этого. Так же, как и стучать на коллег — даже если он последний ублюдок.       Он говорил оточено, выпуская накопленную ярость и презрение, будто каждое слово было рассчитанным выстрелом. Кровь по-прежнему текла — медленно, упрямо, по линии подбородка, капая Найроби на щеку.       — Берлин, я прошу тебя, отпусти её, — тихо, но твёрдо сказала Прага. Она держала его руку, чувствуя, как под кожей дрожат сухожилия, будто он всё ещё удерживал в себе напряжение, способное взорвать комнату.       Он он даже не посмотрел на неё — взгляд был тяжёлым, как пуля нацеленный только в Найроби. Та закашлялась, ощущая давление на горле, но сразу же сжала кулаки, взгляд стал острым, готовым к действию. Тело напряглось, словно ждало следующего движения, но Берлин вдруг отпустил хватку.       Прага рефлекторно потянулась к его лицу — осторожно, сдержанно, просто чтобы осмотреть кровь, но он резко отвёл голову. Дыхание у него было тяжёлым, грудь поднималась часто, а взгляд — холодный, отрешённый.       Прага следом повернулась к Найроби. Та держалась за горло, пытаясь выровнять дыхание.       — Отпечатки пальцев Фонойоса, — голос диктора из телевизора перебил вздохи Найроби, — были обнаружены инспектором полиции на пуговице в машине Seat Ibiza, которая фигурирует в деле.       — Я никогда не садился в эту машину... — голос Берлина был тихим, растянутым, будто он напоминал это себе, — Но я знаю, кто садился. Не знаете, где сейчас Денвер?       Берлин развернулся, шаг за шагом, медленно — как хищник, почувствовавший запах добычи. Прага заметила этот взгляд: холодный, прицельный. Найроби по-прежнему стояла, глотая воздух, но глаза её уже метались между ними, настороженные.       Когда Берлин подошёл к двери, Прага скользнула вперёд и встала прямо перед ним.       — Берлин, нет, — сказала она, сжав ручку двери за спиной.       Он выдохнул сквозь нос, устало, как человек, которому мешают делать то, что он уже считает неизбежным.       — Прага, отойди.       — Оставь Денвера в покое, — её голос был твёрдым. — Это не его вина.       — Я прошу тебя не лезть в это, — спокойно, но скулы уже дрогнули.       — А то что? — Она вытянула шею вперёд, почти касаясь его дыхания. — Ударишь меня? Или может начнёшь душить, как Найроби? Только уж доведи дело до конца.       — Ты знаешь, я этого не сделаю. — Он закрыл глаза, на мгновение. — Просто отойди.       — Нет, — она волной в бок качнула голову. Ни шагу.       — Я просто с ним поговорю. Одна маленькая разъяснительная беседа. — сказал Берлин, и в его голосе не было угрозы. Только то самое спокойствие, за которым всегда прячется буря.       — Я устала от твоих разговоров, — Прагу прорвало. Слова вылетали быстро, без тормозов. — Ты знаешь только один разговор — разговор силы и показной логики, за которой нет ничего, кроме твоего безумного эго. Ты рушишь всё, к чему прикасаешься. Всё.       Он чуть повернул голову, взглядом будто предупреждая. Он понимал, к чему она ведет.       — Прага, давай не сейчас.       — А когда? — она сорвалась. — Когда тебе будет удобно? Может тогда выделишь время для меня и объяснишь какого чёрта ты порушил всё между нами?       Она наклонила корпус в бок, чтобы видеть Найроби.       — Да, Найроби, представляешь. Мы не просто трахались. Это были отношения.       Берлин не шелохнулся. Только пальцы на рукаве дёрнулись — почти незаметно. Найроби свела брови, поджимая губы. Она понимала, что не должна была стать свидетелем этого, но ситуация оказалась безысходной.       Прага выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.       — Были, Берлин, — повторила она, делая акцент. — Если вдруг ты забыл. А знаешь, почему закончились? Я тебе скажу. Потому что ты трус. Вечно прячешься за своей дисциплиной, за псевдо этикой и правилами...       Она ткнула ему пальцем в грудь.       — Ты играешь чувствами и жизнями, как будто это твои марионетки. Хватит притворяться, будто всё это ради какой-то великой цели и этого гребаного плана.       Он схватил её за запястье. Резко, но без силы.       — Не говори того, чего не знаешь, — произнёс он тихо, сквозь зубы, почти у её уха, так чтобы слышала это только она. Его дыхание касалось её шеи.       Он сделал вдох, прикрывая глаза.       — Я не тот, кто тебе нужен. Просто прими этот факт. И чем раньше ты это осознаешь, тем лучше будет. И в первую очередь для тебя.       Её мышцы расслабились, будто сердце на миг остановилось. Он почувствовал, как она обмякла, как осела в себя. Отпустил запястье — осторожно, почти бережно.       Пока Прага стояла, переваривая каждое его слово, он уже открыл дверь и вышел.       — Прага... — сипло позвала Найроби, всё ещё держась за грудь. — Денвер...       И только тогда Мария моргнула — будто очнулась от транса. Воздух вдруг стал слишком холодным, слишком реальным. Резко кивнула — коротко, будто осознав, что если отпустить его сейчас, Берлин наделает глупостей.       Она рванула вперёд, в сторону, где секунду назад слышала его шаги. Коридор тянулся узкой кишкой, свет мерцал — тусклые лампы будто моргали, повторяя её сбившееся дыхание.       — Денвер… — голос Берлина звучал где-то впереди, гулко, с эхом, словно из другого пространства. Он звал не человека — цель.       Прага ускорила шаг, почти перешла на бег.       — Берлин, пожалуйста! — выкрикнула она в воздух, голос дрогнул. Лабиринты Монетного двора будто нарочно её путали.       Она прибавила скорости, влетела в коридор, где пахло железом и влажным бетоном.       — Де-енвер, — протянул он где-то вдалеке, низко, почти мурлыча. В этом голосе было что-то хищное, отточенное, как лезвие.       Прага хотела снова крикнуть — но горло будто сжало чьей-то рукой. Из горла не вышло ни звука.       Воздух вокруг дрожал, как перегретый воздух над асфальтом. Всё стало зыбким — стены, пол, даже собственное тело. Шум крови бил в виски, отдалённый, неровный.       Она слышала — где-то рядом, будто через бетон — голоса. Один — мужской, резкий, другой — женский, тревожный, рвущийся сквозь шум.       Белые пятна поплыли перед глазами, а в груди будто кто-то повернул нож.       Прага попыталась ухватиться за стену, но пальцы не слушались, скользнули по холодной штукатурке.       Тело налилось свинцом, плечи опустились, ноги подогнулись. Она пыталась выдохнуть — не получилось. Попыталась позвать кого-то — язык не двигался. И в этот момент звук пропал совсем. Осталось только глухое биение сердца, далёкое, неправильное.       Мир качнулся, сдвинулся вбок — и стал чёрным.       Прага упала.