Часть 22

      Мария уже лежала на диване. Воздух стоял неподвижно, будто всё помещение задержало дыхание вместе с ней.       Над ней склонилась Найроби — лоб нахмурен, губы прикушены, рука с ватой дрожала. Резкий запах нашатыря ударил в нос.       — Ну, давай, красотка… — Найроби водила ваткой под носом, стараясь не показать тревогу.       Ресницы дрогнули. Нос сморщился. Сначала — лёгкое движение, потом еле заметный вдох.       Берлин, стоявший сбоку у изголовья, мгновенно подался вперёд. Его ладони легли на подлокотники дивана, пальцы вцепились в ткань. Он наклонился так близко, что на секунду тень от его лица легла на её щёку.       — Живая, и слава богу, — выдохнула Найроби, опуская плечи, когда глаза Праги наконец приоткрылись. — Чего ж ты нас так пугаешь? Второй раз за день.       Голос Марии был хриплым, едва слышным:       — … Де… Денвер в порядке?       — В порядке, — ответила Найроби, взглянув поверх её головы на Берлина. Тот в ту же секунду выпрямился, словно дистанция между ними вдруг снова стала необходимостью.       — Всё хорошо, — продолжила она, — даже очень. Представляешь, Моника все-таки жива. Денвер ничего ей не сделал. Есть среди нас ещё человечность. Не у всех, но… — она чуть прищурилась, бросив косой взгляд на Берлина, — это даёт надежду, что не все среди нас ублюдки.       Она аккуратно погладила Марию по руке, потом встала.       Берлин, всё это время молчавший, перебирал подушечки пальцев большим пальцем — медленно, будто считал удары пульса, пытаясь успокоить внутренний сбой.       — Так. У нас нет времени, — произнёс он наконец, коротко, почти сухо. — Сейчас в действии план "Валенсия". Прага остаётся здесь, отдыхает. Остальные — за мной.       Найроби поставила бутылку воды рядом с диваном.       — Вот, если что пей. И уши закрой — скоро будет громко.       Они вышли. Берлин выходил последним.       Он дошёл до дверного проёма и вдруг остановился. Повернул голову — только её, не двигая тела.       Прага лежала с закрытыми глазами, руки сложены на груди в замке, дыхание ровное, но поверхностное.       Он посмотрел на неё — долго, слишком долго. Потом провёл пальцами по дверному косяку, будто на ощупь хотел зацепиться за реальность. Шероховатая поверхность под подушечками пальцев ощущалась такой же, как его самоощущение в данный момент. Он прикрыл глаза, провёл ладонью по лицу, смывая с себя лишнее и вышел.       Внизу раздался первый хлопок — глухой, будто ударили по металлической двери. Затем — серия выстрелов, крики, топот, чей-то вопль. Всё это звучало так правдоподобно, что даже стены дрожали.       Это и был план Валенсия — тщательно продуманный хаос. Заложники кричали нарочно, по команде. Найроби курировала ими, её голос звучал ровно, уверенно:       — Громче. Ещё. Давайте. Кричите! Вот так. Громче!       Это был спектакль для полиции. Каждый звук — рассчитан.       Прага лежала на диване, вслушиваясь в этот оркестр паники. Поначалу казалось, что всё происходит прям в кабинете, где она лежала. И чем дольше длился этот искусственный хаос, тем сильнее её дыхание становилось неровным.       Она закрыла глаза — и перед внутренним взором мелькали обрывки лиц, шум, кровь, страх. Хотя всё было постановкой — в этом было слишком много правды, которая всплывала в ее воспоминаниях.       Она приподнялась, подпирая корпус тела локтем, и села полулежа. Плед соскользнул к ступням.       На низком столике стояла бутылка воды. Она взяла её, сделала крошечный глоток — не чтобы утолить жажду, а чтобы отвлечься, почувствовать хоть что-то.       Шум внизу постепенно стихал. Последние хлопки выстрелов растворились в тишине, и теперь казалось, будто само здание затаило дыхание.       Прага опустила взгляд на свои руки — бледные, холодные. За эти двое суток её нервная система работала на износ. Она держала всё в себе — напряжение, страх, злость, боль. Пока не оборвалась. Пока тело не сказало "стоп".       Пальцы машинально сжали край пледа, и она провела ладонью по мягкой ткани.       Щелчок двери нарушил тишину и Мария вздрогнула.       Берлин вошёл не сразу — просто стоял, вглядываясь в неё, как будто решался, стоит ли ему появляться в её мире сейчас.       Она подняла глаза. И только тогда, заметив едва уловимое разрешение в её взгляде, он сделал пару шагов. Мария инстинктивно подобрала ноги, поджимая колени к груди, освобождая место. Он сел ей в ноги.       Он молчал — она тоже. Только тихое постукивание его пальцев о колено выдавало внутреннее напряжение. Она переворачивала бутылку в руках, чувствуя, как пластиковая поверхность поскрипывает под пальцами.       — Ты хотела поговорить, — произнёс он первым, не поднимая взгляда. Голос низкий, истощённый, будто слова даются с усилием.       Она не ответила. Просто смотрела.       Он наконец перевёл взгляд на неё — глаза чуть усталые, но в них всё ещё та же опасная, спокойная уверенность.       — Я знаю, что у вас с Серхио есть определённые договорённости, — начал Берлин медленно, взвешивая каждое слово. — Следить за нами в этом хаосе — не худшая идея. Особенно за мной...       Он на секунду опустил глаза, затем чуть усмехнулся, но улыбка вышла короткой, нервной.       — Но... у меня с ним тоже есть договорённость.       Он будто сжал воздух в лёгких и не смог выдохнуть.       — Как человек, который умеет видеть причинно-следственные связи, ты потом всё поймёшь... что я все делаю правильно и... не могу иначе. И уверен, что ты бы поступила так же, будь ты на моём месте.       Мария чуть нахмурилась, ведь это не был ответ — это было уклонение.       Она выпрямилась, обняв колени, глядя прямо на него, пытаясь прочитать хоть что-то по глазам, но он отвёл взгляд.       — Иногда мне хочется, чтобы ты меня ненавидела, — тихо сказал он, будто не ей, а самому себе.       — Так было бы проще. — Он чуть усмехнулся, и эта усмешка прозвучала горько. — То что я делаю, потому что этого требует план.       Мария покачала головой.       — Мне плевать на план, — ответ прозвучал почти шёпотом, но с отчётливой твёрдостью.       Берлин слегка приподнял бровь.       — Да?       — Я здесь не ради денег. И не ради славы. — Она сделала паузу. — Хотя, да... два с половиной миллиарда звучат красиво.       Она коротко усмехнулась, но быстро опустила взгляд.       — Я пришла сюда не за этим.       — А за чем тогда? — спросил он. Голос — без иронии, чистое любопытство.       Она задержала дыхание, потом медленно выдохнула.       — Как у каждого из нас есть свои мотивы. И у меня были свои. Потом к ним появились новые, личные... чтобы остаться и дойти о конца. Но теперь они разрушены... Тобой.       Он опустил голову. Молчание стало глухим, почти физическим, когда Берлин заговорил — голос был ниже, мягче, чем прежде:       — Мари... Мне, в лучшем случае, осталось жить полгода.       Её тело, каждая мышца — напряглись, будто изнутри хлынул ледяной поток. Она смотрела на него, чувствуя, как холод впивается в пальцы, в дыхание.       — Я не хочу, чтобы ты смотрела, как моё тело стремительно умирает. Нам нельзя еще больше привязываться друг к другу. — Он говорил спокойно, почти ровно, но глаза выдавали его. — Когда мы выйдем отсюда....       — Наверняка есть клиники, — её голос дрожал, — можно лечиться, можно хотя бы попытаться отсрочить эти пол года. Нужно только захотеть, тем более с деньгами, которые у нас будут, я думаю...       Берлин не дал ей закончить, чуть усмехнулся — устало, почти нежно.       — Ты слишком умна, чтобы не понимать, что не всё лечится.       Он наклонился вперёд, локти на коленях, взгляд в пол, потом поднял глаза.       — Пообещай, что когда мы выйдем отсюда, ты забудешь меня.       Он улыбнулся — та самая фирменная, опасно обаятельная улыбка, но теперь в ней не было ни капли игры.       — Найдёшь себе молодого, здорового, накачанного латиноамериканца. Будешь ночи напролет заниматься с ним любовью на пляже под шум прибоя.       — Латиноамериканцы не в моём вкусе, — она улыбнулась — нервно, почти на выдохе. — А от шума прибоя меня уже укачивает.       — Тогда выбери себе другой сценарий, но без меня, — тихо сказал он. — Пообещай не искать меня.       — Я не могу дать обещаний. Ты же помнишь, я их никому не даю, — ответила она мягко. На этот раз без защиты, без игры.       Берлин поднялся. Секунда — и он оказался рядом. Наклонился, задержав дыхание. Коснулся губами её лба. Тепло — короткое, осторожное, как признание без слов. Мария прикрыла глаза.       — Отдыхай, — он выпрямился и ушёл, не оглянувшись.       Дверь мягко закрылась. Мария осталась одна.       Она сидела неподвижно, глядя в ту точку, где только что стоял Берлин. Ни злости. Ни крика. Просто — пустота. Губы сжались в тонкую линию. Она прикусила нижнюю — до боли, до металлического привкуса крови.       Ей нужно было хоть как-то вернуть себе контроль. Но вместо этого — просто вдох и выдох. И вдруг... по щеке тихо скользнула слеза. Не быстрая, не горькая — просто теплая, будто случайная.       В комнату вошла Найроби — осторожно, без привычного шума. На лице у неё было что-то между усталостью и беспокойством.       — Эй, — тихо произнесла она, заглядывая в лицо Праги. — Ты как?       Мария чуть опоздала с ответом. Секунда задержки — и вот уже уголки губ сложились в натянутую, почти безупречную улыбку.       — Всё хорошо, — сказала она, голосом, который звучал слишком спокойно, чтобы быть правдой. — Мне уже лучше.       — Отлично, — Найроби присела с краю дивана, раскидывая руки на спинку по бокам. — Ты представляешь, Элисон Паркер — изгой в классе. Сейчас застала, как ее травили в туалете. Это ж надо было ей стать изгоем…       Она говорила быстро, отрывисто. Рассказывала что-то про школьников, про учительницу, про станки и даже про то, как Рио спорил с Токио.       Но Прага уже не слышала. Её взгляд был направлен вниз — в никуда. Мысли возвращались к тому моменту, когда Берлин говорил с ней, к его словам.       — …так что полиция скоро войдёт сюда считать по головам. Всё идёт по плану, — последнее, что донеслось до неё из речи Найроби и, казалось, самое важное из новостей.       А потом — только гул крови в висках и тяжесть внутри, будто под кожей у неё что-то неостановимо трескалось.

17:20

            — Они идут к нам, — голос Берлина прозвучал как холодный выстрел, когда он вошёл в штаб. Все сразу подняли на него глаза. Найроби оторвала взгляд от планшетки с надписями, которые рисовала вместе с Прагой.       — Токио, Рио, — Берлин бросил короткий взгляд на обоих. — Забирайте Хельсинки и Осло. Спускайтесь вниз. Встречайте наших дорогих гостей.       Он сделал паузу, слегка выпрямился, и уже другим, театральным тоном добавил:       — Найроби, спустись к заложникам и подготовь их.       — По плану я должна выводить заложников вместе с Найроби, — напомнила Мария, и уже была готова возмутиться.       Берлин только частично повернулся к ней, поднимая брови. В голосе на миг прорезалось что-то почти человеческое:       — Нет. Ты остаёшься здесь. Не дай бог снова свалишься с ног. Сейчас справимся без тебя, пока ты не восстановишь силы.       — Я уже чувствую себя нормально, — Прага поднялась с места и сделала шаг. — Я пришла сюда не на диване лежать. Я готова.       Берлин молчал. На лице его ничего не менялось, но Прага видела, как едва заметно дрогнула бровь, как напряжённо заиграли скулы. Он будто боролся между логикой и импульсом.       — Хорошо, — коротко бросил он, отступая к двери. — Будьте готовы к представлению. Пусть полиция почувствует себя зрителями в этом спектакле.       Он вышел первым, за ним — Токио и Рио.

      17:45

      Берлин сидел рядом с инспектором Мурильо. На вид — спокоен, почти безмятежен. Даже лёгкое постукивание пальцев по подлокотнику не выглядело как напряжение, а как лёгкая игра.       Сейчас на кону стояло не просто ограбление, а его собственное достоинство.       С обеих сторон — Токио и Рио. Впереди, у лестницы — Найроби и Прага. Они медленно, с показательной хладнокровностью выводили заложников по одному, передавая их Токио и Рио.       Каждый заложник — как строчка в тщательно выстроенном сценарии, выходили по порядку, в соответствии с нужной последовательностью. Слышен был только звук шагов и шелест ткани.       Берлин тянул время. Его голос звучал плавно, с нарочитым спокойствием. Он задавал вопросы, парировал, комментировал чуть ли не каждый шаг, делал комплименты, шутил — всё, чтобы отвлечь внимание инспектора, пока за бетонными стенами, гудели печатные станки.       Он произносил слова мягко, обволакивающе, с почти нежной интонацией.       Найроби переглянулась с Прагой, когда они поднимались за следующим заложником.       — Он ей так зубы заговорит, что она забудет, зачем пришла, — усмехнулась Найроби, поправляя автомат на плече.       — Не заговорит, — тихо сказала Прага, даже не повернув головы.       В её голосе было не сомнение, а знание. Она видела это в глазах Мурильо — холодный расчёт, сталь за спокойствием.              Настала очередь Кристиана. Он стоял в толпе заложников, прижимаясь к стене.       — Теперь ты, — Прага подошла к нему, направив оружие. — Пошёл.       Она схватила его за комбез и потащила вперёд.       — Эй! — возмутилась Найроби, когда они отошли от остальных заложников. — С ним-то можно было помягче.       — Для правдоподобия, — холодно бросила Прага через плечо, даже не оглянувшись.       Кристиан споткнулся, глухо ударился плечом о стену, но она не замедлила шаг. Её лицо оставалось каменным, но в глубине глаз мелькнуло что-то — слишком быстро, чтобы назвать.              Один за другим заложники проходили мимо. Сцена длилась, а темп замедлялся — Берлин растягивал каждую фразу, как дирижёр, продлевающий звучание последней ноты.       Когда предпоследний заложник был показан, Найроби увела его.       Прага поднялась по лестнице, свернула влево, на балконную площадку, и остановилась у перил. Металл был холодным, внизу всё казалось театром: фигуры, свет, голоса.       Она вслушивалась в их реплики, будто наблюдая спектакль, где, как ей казалось, знала каждое слово, но всё равно ждала развязки.       — Я увидела всех заложников, — произнесла инспектор, листая блокнот, — кроме Элисон Паркер.       Мурильо не нужна была бумага, чтобы понимать: самого важного ещё не вывели. Она сделала пару шагов вперед, подошла ближе к лестнице, где стояли Токио и Рио.       — А если не приведём? — с усмешкой спросила Токио и сделала шаг навстречу. — Арестуешь нас?       Прага сверху заметила — Берлин усмехнулся. Он встал, подошёл ближе, жестом примирения развёл руки:       — Дамы, не ссорьтесь. Я не могу позволить себе быть свидетелем женской драки. Разве что... если вы обе будете в бикини.       Токио фыркнула, Мурильо даже не изменилась в лице.       — Послушайте, Фонойоса, — её голос прозвучал строго, и нотками чувствовалось, что он ее утомил, — вы все время несёте какую-то чушь.       Токио и Рио переглянулись, не скрывая улыбки. Даже Прага позволила себе улыбнуться.       Мурильо прищурилась, сделала шаг ближе.       — Я думала, что беседа будет более содержательной с человеком, которому осталось… месяцев шесть, может, семь?       Секунда — и все поменяли выражение лица. Прага отпустила перила и выпрямилась. Токио и Рио замерли.       — О чём это она? — тихо спросил Рио.       Берлин стоял, будто вбросили камень в его идеально гладкую поверхность. Подрагивали только веки. Улыбка, которая еще пару секунд назад была на его лице, исчезла.       — Что за хрень? — бросила Токио, прищурившись.       Инспектор ответила не ей, а повернулась к Берлину, будто напоминая ему:       — У него миопатия Хельмера. Быстропрогрессирующая дегенеративная болезнь. Ему осталось... не больше года, в лучшем случае. Удивительно, что ваши друзья об этом не знают. Я думала, между вами нет секретов.       Берлин, казалось, не слушал. Гулкий звон в ушах, как будто кто-то уронил металл, заглушил его пространство.       Он опустил глаза, приковывая взгляд на свои пальцы — те едва заметно вздрогнули.       Сверху Прага закрыла глаза. Медленно отстранилась от перил, опёршись спиной о стену, отворачиваясь от этого, будто не хотела быть свидетелем этого. Когда снова открыла глаза — Берлин уже уходил. Просто развернулся и вышел, не сказав ни слова.       Она хотела пойти за ним. Но ноги будто приросли к полу.       — Приведите Элисон Паркер, — голос Мурильо прорезал воздух, — немедленно!       Прага тихо выдохнула и пошла к Найроби. Когда Элисон Паркер вывели к инспектору, в помещении стало почти беззвучно.       Мурильо стояла неподвижно, словно всё это время ждала только этого момента. Её глаза скользнули по лицу девочки — без жалости, но с удовлетворением: последняя фигура в ряду.       Дверь закрылась за ней с тихим, но ощутимым щелчком — первый акт завершён.       Позже они почти всей командой собрались в штабе — Берлин их собрал.       В воздухе висел густой, тяжёлый дым — табачный, терпкий, впитавшийся в стены. Токио докуривала уже третью сигарету подряд, стряхивая пепел прямо на стол. Денвер молча подкуривал следующую, не глядя на других.       Прага от этого запаха отошла в угол и опустилась в кресло. Подтянула к себе табурет, вытянула ноги, закинув их на него. Плечи расслаблены, поза нарочито небрежная — но в глазах что-то мерцало, едва уловимое.       Перед ней, в одном метре, Рио крутил в руках что-то чёрное, блестящее — из далека казалось, что эта какая-то маленькая деталь, а на деле — жучок от инспектора, на котором вписано его имя. Он крутил его быстро, нервно, не замечая, как пальцы едва дрожат.       Чуть дальше стоял длинный стол, за которым сидели Токио, Найроби и Денвер.       Берлин — перед ними, спиной к Праге и Рио, лицом к остальным. Он был готов что-то говорить, но сейчас, словно собираясь с дыханием, и заговорил низко, спокойно, почти исповедально:       — Сказу скажу: это решение далось мне нелегко. — Он подошёл к столу и опёрся ладонями на холодную поверхность. — Я решил извиниться перед вами за то, что был не до конца честен.       Токио медленно опустила руку с сигаретой — пепел упал на стол. Денвер сделал две быстрые затяжки подряд, взгляд не поднимал. Рио, кажется, вообще не слушал.       — Инспектор была права, — продолжил Берлин после короткой паузы. — Я действительно болен.       Токио снова нервно подняла руку с сигаретой и затянулась. Найроби нахмурилась, сцепив пальцы в замок, напряжённо опуская корпус вперед и опираясь на локти. Её глаза метнулись к Денверу, который сидел напротив — тот отвёл взгляд, поджал губы. У неё на лице было искреннее сожаление, у него — смятение.       А Прага… просто сидела в тени, глядя в одну точку. Большим пальцем терла внутреннюю сторону ладони — тихо, ритмично, будто этот жест мог успокаивать.       — Да, мои дни сочтены, — сказал Берлин спокойно. — Болезнь тяжёлая, но...       Он повернулся к шкафчику у стены, открыл дверцу, достал бутылку крепкого алкоголя.       Голос его вдруг стал живее, даже бодрее:       — Но я не хочу, чтобы вы меня жалели. — Он достал рюмки, выставил их в ряд и разлил спиртное — ровно до половины. — Это последнее, чего бы мне хотелось.       В его голосе слышалась почти лёгкость, та самая, которой он прикрывался.       — Я хочу, чтобы мы кое-что отметили, — сказал он, беря рюмку в руку. — В конце концов, все мы однажды умрём, поэтому...       Он поднял рюмку вверх. Одна рука опиралась на стол, другая — дрожала едва заметно. Его взгляд застывал где-то в пустоте, сквозь дым и шум дыхания.       Найроби снова посмотрела в сторону Праги. Та не двигалась, будто даже не дышала.       — Я поднимаю этот бокал, — сказал Берлин после короткой паузы, вытянув губы в лёгкую улыбку, — за то, что мы живы.       Он посмотрел на каждого из них, медленно, как будто в последний раз.       — И за то, что скоро будем очень богаты.       Денвер вдруг засмеялся — коротко, нервно, не к месту. Токио выдавила из себя что-то похожее на улыбку. Найроби только покачала головой, снова взглянув на Прагу — всё так же неподвижную, как будто время вокруг неё застыло. Она только моргнула, когда Рио резко встал и вышел, не громко хлопнув дверью.