Часть 23

      Туалет был тускло освещён — лампа под потолком мигала, будто нервно моргала в такт тишине.       Прага толкнула дверь, вошла и подошла к раковине. Открыла кран, подставила ладони под ледяную воду. Хотелось просто смыть с лица напряжение последних часов.       Она подняла голову, посмотрела на своё отражение. В нём — следы бессонницы, злость, тревога. Она провела пальцем по запотевшему зеркалу, сделала глубокий вдох.       И вдруг — звук. Приглушённый голос из одной из кабинок.       Сначала она решила, что показалось. Звук слишком тихий, неразборчивый — будто эхо, но потом слова повторились.       Прага напряглась. Осторожно сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Тихий, почти бесшумный. Она замерла рядом с кабинкой.       Голос смолк.       Щёлк — короткий, едва различимый звук отключившегося телефона.       — Ты что творишь?! — её голос прозвучал резко, что Рио вздрогнул. В руках у него всё ещё был телефон. Экран вспыхнул и погас, будто пряча улику. Он был растерянный, глаза бегали, дыхание сбивалось.       — Я... я ничего им не сказал! — слова вырвались быстро, с надрывом. Он сразу перешёл в защиту, будто ждал нападения.       Прага шагнула ближе. Тонкая грань между холодом и яростью — в каждом её движении.       — Это полиция? Зачем ты вообще с ними связался? — произнесла она так, что от этого тона хотелось сжаться.       Рио, будто отрезанный от воздуха, выдохнул. Опустил глаза, прошёл мимо, хлопнув дверцей кабинки, и встал у раковины. Руки дрожали. Он обхватил край раковины, опустил голову, как будто пытался спрятаться от всего.       — Я не знаю, — произнёс он глухо. — Иногда мне кажется, что я делаю всё неправильно.       Он посмотрел в зеркало — на своё бледное отражение.       — Сначала это казалось… приключением. Свободой. А теперь… теперь мои родители приравнивают меня к террористам, понимаешь? — он усмехнулся, но усмешка была горькой. — Мне девятнадцать, Прага. Я просто хотел жить иначе.       Она смотрела на него молча. Всё в его лице — растерянность, юность, вина — напоминало ей, насколько разные у них миры.       — Рио… — она шагнула ближе, положила ладонь ему на плечо. — В жизни есть поступки, которые приносят боль другим. Особенно тем, кого мы любим.       Она говорила спокойно, как человек, который уже много раз прошёл через подобное.       — Но выбор, какой бы он ни был, всегда твой. Родители могут злиться, разочаровываться, но… — она на мгновение опустила глаза, — они не перестанут тебя любить. А жизнь твоих друзей может завесить от одного неправильного решения.       Рио не ответил. Он просто стоял, глядя в воду, которая стекала в слив.       Прага поняла, что он не собирается делать глупостей. Он просто — ребёнок, загнанный в ловушку чужих решений.       Она выдохнула, забрала руку с его плеча и направилась к двери.       Когда она вышла в коридор, откуда-то снизу донёсся глухой гул. Она остановилась, прислушалась и направилась на звук.       Внизу в хранилище Москва продолжал пробивать бетон. Кирка в его руке отбивала ритм, будто барабан сердца. С каждым стуком звон расходился по стенам, смешиваясь с тихим шипением радио. И вдруг звук изменился.       Москва на мгновение замер, будто сам не поверил в то, что видит.       Медленно опустился на колени, вглядываясь в серую массу под ногами. Потом его лицо осветилось улыбкой. Он сжал кулак, полный рыхлой земли.       — Земля! — его крик отозвался эхом. Он подкинул её вверх — она осыпалась на плечи, на бетон, на его волосы.       Голос Москвы перекрыл радио — громкий, немного фальшивый, но оттого ещё более настоящий. На этот звук прибежали Токио и Хельсинки.       — Что случилось?       Москва не ответил — просто пел, глядя на них, сияя, будто ребёнок.       — У нас получилось! — выдохнул он наконец. — Мы добрались!       Он выскочил, и они запели вместе. Хельсинки подхватил Токио и закружил её, и весь бетонный пол дрожал от их смеха.       На пороге появился Берлин. Он остановился, будто на театральной сцене, где застал акт радости. Его взгляд прошёл по лицам, по земле, по пыли, взвившейся в воздух.       Ему не нужно было спрашивать. Он понял мгновенно. И тихо, с тем своей вечной музыкальной интонацией, подхватил мотив:       — Mi seppellirai lassù in montagna...       — O bella ciao, bella ciao, — Голоса переплелись, превращаясь в единый хор, в котором звенела не только радость — в нём звучала тоска, свобода, и что-то почти священное.       Берлин опустился на колени у края ямы, загреб пригоршню земли и поднял её к свету. Медленно рассыпал её сквозь пальцы, словно благословляя.       Влетела Прага — запыхавшаяся, тревожная.       — Что у вас тут происходит? Вас наверху слышно.       Берлин и Москва в ответ взяли её за руки, каждый со своей стороны. Аккуратно подвели к яме и танцем показали вниз, а потом закружили в танец. Прага замерла, потом — рассмеялась. И позволила им втянуть себя в этот круг, где только музыка и пыль, и счастье, которое невозможно было удержать.       На звук прибежала Найроби, растерянно огляделась. Потом увидела яму — и её глаза распахнулись. Она включилась в этот праздник.       Гул голосов заполнял подземелье, отражаясь от стен. Здесь, внизу, рождалось нечто большее, чем надежда.       Берлин, смеясь, закружился среди них, подхватывая ритм. Он будто скинул с себя шелуху роли, растворился в этом простом человеческом ликовании. На его лице не было позы. Только жизнь. Теплая, настоящая, неприкасаемая.       Он двигая бедрами под такт музыки оказался рядом с Прагой. Она чуть улыбнулась ему, увидев его таким, как вдруг Москва подхватил её на руки и закружил в воздухе. Одним легким движением, что она не успела даже моргнуть.       Она рассмеялась — искренне, до боли в груди, расправив руки, будто впуская воздух свободы.       Токио подхватила пачку купюр и кинула их вверх — и деньги посыпались сверху на них, как дождь.       И в этот вечер, когда солнце садилось за окнами Монетного двора, а где-то наверху полиция строила планы, внизу люди пели Bella Ciao. Они знали, что путь к свободе — ещё не пройден, но он уже реален и ощутим.              Эйфория не отпускала еще некоторое время. Сердце Праги стучало в такт музыке, хотя песня давно стихла. Она чувствовала себя живой. Не как часть операции, не как стратег, а просто — живой. Где-то внутри проснулся аппетит — то ли физический, то ли жизненный.       Она прошла по коридору, где гул голосов стихал с каждым шагом, и спустилась к заложникам. Там, внизу, всё снова было буднично. Рио и Хельсинки раздавали еду, стараясь сохранять порядок в их маленьком микромире.       — Прага! — Хельсинки улыбнулся, заметив её и протянул ей коробку с пиццей.       Кусок оказался холодным, засохшим по краям, но, к удивлению, казался божественным. Может, потому что впервые за долгое время она почувствовала вкус не как механический процесс, а как нечто настоящее.       — Может, их вообще не кормить? — усмехнулся Хельсинки, кивая на заложников. — Глядишь, начнут есть землю и от этого копать быстрее.       Он засмеялся своим басистым, гулким, но в то же время заразительным смехом.       — Осторожнее с идеями, — Прага улыбнулась в ответ, — Берлин ещё решит внедрить это в стратегию.       — Так, давайте доедайте, — посерьёзнев, сказал Хельсинки заложникам. — Сейчас часть вас пойдёт работать.       Прага кивнула ему и направилась обратно наверх. В одной руке — пистолет, в другой — коробка с пиццей.       Токио стояла у окна, сложив руки на груди. Сквозь узкую щель в жалюзи она наблюдала за внешним миром, который казался недосягаемым.       В нескольких шагах от нее Берлин держал в руках закрытую бутылку красного вина. Его пальцы медленно обхватили горлышко. Он не просто смотрел на этикетку — он изучал ее, словно шифр. Его взгляд был отрешенным и сосредоточенным одновременно.       Рио сидел на корточках у аквариума. Рыбки плавали в воде, равнодушные к его присутствию. Он постукивал пальцем по стеклу, будто надеясь, что хотя бы кто-то откликнется.       Дверь скрипнула.       — Снова пицца, — произнесла Прага, входя. Она бросила коробку на стол.       Токио отвернулась от окна, подошла к столу и открыла коробку.       — Я бы сейчас поела жареного цыпленка, — протянула она, смотря на пиццу и кривя губы. — Или жареную яичницу с беконом.       Берлин коротко усмехнулся — звук был почти безэмоциональным, как будто привычка, а не реакция. Он аккуратно поставил бутылку точно на прежнее место на полке.       — Когда мы выйдем отсюда, — подхватил Рио, поднимаясь. Его глаза вспыхнули детской мечтой, — я съем огромный кровавый стейк.       В комнате впервые за долгое время было по-человечески спокойно. Они говорили о еде — как о свободе, о том, чего лишены.       И вдруг — хлопок двери. Денвер ворвался в штаб, будто его вытолкнуло волной. Щёки пылали, глаза распахнуты до предела.       — Заложники! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Они сбегают! Шестнадцать человек! Через отгрузочный отсек! Прямо сейчас!       Токио застыла, Прага выпрямилась. Даже Рио, всё ещё с наивным лицом мальчишки, резко побледнел.       Берлин — единственный, кто остался спокоен. Его взгляд обострился, движения стали точными. Он будто мгновенно вернулся в свою стихию.       — Найди Найроби, — коротко бросил он Прагe.       Она кивнула и сорвалась с места, не задавая ни одного вопроса.       — Токио, ты за Хельсинки, — скомандовал он дальше, его голос был ровным и властным. — Денвер, а ты найди мне Кристиана.       Покой снова нарушен.       Спуск по лестнице превратился в падение в ад. Прага и Найроби, одетые в бронежилеты, почти летели вниз, не касаясь перил. Гул их шагов отзывался в бетонной шахте, будто само здание откликалось на приближение беды.       Токио бежала следом, сжав автомат. На её лице не было страха — только сдержанная ярость.       Они уже достигали нижнего пролёта, когда из отгрузочного отсека снизу донёсся оглушительный взрыв. Воздух содрогнулся. Пыль, как пепел, повисла между этажами.       — Быстро! — прорезал гул голос Берлина. — Надо закрыть дыру, сейчас же!       Трио девушек, не сбавляя темпа, ворвались в отсек. Всё пространство затянуло едким дымом. Сквозь рассеивающуюся завесу Москва, уже в своей сварочной маске, двигался к пролому в стене с решительностью профессионального сварщика.       — Москва, стой! — крик Найроби был пронзительным, полным ужаса. За этой дымной занавеской она увидела алые точки снайперских лазерных прицелов.       Москва резко рванулся назад, прижавшись спиной к уцелевшему участку стены. Это как раз в тот момент, когда по тому месту, где он только что стоял, ударила очередь пуль.       Снаружи гремел шквал. Денвер, Хельсинки и Рио тянули тяжёлую стальную плиту, словно держали не металл, а само здание на плечах. Каждая пуля била в неё с гулом, похожим на удары сердца, бьющегося против смерти.       — Подпорки! — сорвался на крик Москва. — Мы не выдержим!       Их спасение уже двигалось к ним: Берлин, Токио и Найроби тащили тяжелую металлическую трубу, но не успели. Пластина вырвалась из ослабевших рук и рухнула на бетонный пол. Глухой, звенящий грохот оглушил всех. Из-за открытого пролома они снова оказались как на ладони для десятков стволов снаружи.       Все бросились в ближайшие укрытия — за бетонные углы, ящики с оборудованием, мешки с песком.       Прага, отпрыгнув от эпицентра, рванула к массивному станку. Но ее нога со всего размаху наткнулась на обломок кирпича, валявшийся на полу. Стопа ушла вбок с противным скрипом подошвы по бетону. Она, потеряв равновесие, с глухим стоном шлепнулась на пол.       — Прага, не поднимайся! — голос Берлина разрезал шум, как приказ, как только она инстинктивно попыталась приподнять корпус на руках. Он увидел все за долю секунды: ее поднятая голова оказалась бы на чистом пространстве, под прямым прицелом. Пули со свистом проносились в сантиметрах над ее спиной.       — Твою мать! — Найроби, прижавшись спиной к холодному корпусу генератора, сжимала автомат до побеления костяшек. Пули цокали по металлу, оставляя вмятины.       — Ползи в мою сторону, не поднимая головы! — кричал Берлин Праге.       Прага, сделав глубокий вдох, вжалась в пол.       Она начала подтягивать себя в его сторону. Берлин, пригнувшись ниже укрытия, резко выглянул. Его рука метнулась вперед. Пальцы вцепились в ее запястье с железной хваткой, и он одним мощным рывком втянул ее к себе. Она скользнула по полу и свалилась за его спину.       И в следующее же мгновение началась ответная перестрелка. Грохот был оглушительным. Свист пуль, звон гильз о бетон, хриплые крики — все слилось в один сплошной рёв.       Прага, отдышавшись, рванулась из-за укрытия. Берлин, боковым зрением заметил движение и резко схватил ее за ремень бронежилета. Силой рванул обратно, едва не сбив с ног.       — Отсюда не видно! — прокричала она, ее голос сорвался от ярости и бессилия.       — Вслепую стреляй! — рявкнул в ответ Берлин, его лицо было искажено холодной решимостью.       Наступило мгновение относительной тишины, за которым последовал сухой, катящийся звук. По полу к ним покатились несколько дымовых шашек, шипя и выпуская едкие клубы.       Денвер, не поднимая головы, пнул одну обратно в пролом. Воздух наполнился гарью и горячим металлом.       Хаос продолжался, казалось, вечность. Пули били в металл, стены дрожали, воздух гудел от перегрева и страха. И вдруг сквозь этот адский гул прорвался голос Токио — резкий, как выстрел:       — Прикройте меня!       Она выскочила из укрытия и через пару минут вернулась, таща за собой пулемёт. Следующая секунда — и помещение огласилось оглушительным треском крупнокалиберных патронов. Токио, встав в полный рост, палила в пролом, заставляя полицию на мгновение отступить.       — Закрывайте вход! — кричала Токио.       Москва и Денвер, прикрытые её шквальным огнём, вновь подхватили плиту.       Зашипела сварка — Москва намертво приваривал сталь к стене, запечатывая дыру. Грохот постепенно стих. Воздух был густ, как дым.       Прага сидела на полу, спиной к холодному металлу. Дышала рывками, словно организм ещё не понял, что бой закончился. Внутри всё вибрировало от напряжения. Её ладони были серыми от пыли, ногти в пепле, дыхание обжигало горло.       Где-то сбоку Найроби вышла из-за генератора — усталая, в копоти, с глазами, полными бешенства.       — Где Осло? — донёсся крик Хельсинки, хриплый, отчаянный. Он метался между телами, глазами выискивая брата.       — Какого чёрта Кристиан не уследил за этим?! — вспыхнула Найроби, и в её голосе слышался не только гнев, но и страх.       Прага поднялась, опираясь на стену, и пошла следом — будто знала, что там ждёт.       Берлин стоял чуть поодаль. В этом дыму его фигура казалась почти статуей — неподвижной, собранной, но опасной.       — Сейчас мы у него это спросим, — произнёс он тихо, почти спокойно. И от этой спокойности мороз прошёл по коже.       Он повернулся, чтобы отдать приказ:       — Хельсинки...       Но Хельсинки уже не было рядом.       В крыле, где ещё недавно раздавались шаги заложников, воздух был густ от запаха крови и гари. На бетоне — чёрное пятно, липкое, неестественно тихое среди недавнего грохота.       Хельсинки стоял на коленях. Его огромные руки сжимали тело Осло. Металлическая труба лежала рядом, испачканная кровью. Осло был неподвижен. Только из разбитой головы упрямо сочилась алая струйка, впитываясь в бетон.       — Не смей… — хрипел Хельсинки, будто мог приказать смерти отступить. — Слышишь, брат? Не смей!              Адреналин в жилах сменился ледяной тяжестью. Они поднялись в штаб — будто вышли не из боя, а из-под земли.       Денвер, не в силах больше сдерживать ярость и страх, сорвал трубку и набрал Профессора.       — Какого черта ты нас не предупредил?! — кричал он, сжимая телефон так, будто хотел раздавить. — Где ты был всё это время?!       В этот момент дверь распахнулась. Хельсинки, дыша тяжело, втащил бесчувственное тело Осло. С болезненной осторожностью уложил брата на потертый диван. Денвер, увидев это, тут же откинул телефон в сторону.       — Боже… — выдохнула Прага, подбегая к дивану. Она склонилась над Осло — бледным, неподвижным, чужим.       Денвер стоял рядом, беспомощно теребя рукава, не зная, куда деть руки.       — Заложники сбежали, — глухо произнёс Хельсинки, — ударив его по голове железной трубой.       Он не отрывал взгляда от бледного лица брата, будто кроме них двоих в комнате никого не было.       — Где был Кристиан? — Прага держала ладонь у лица, пыталась удержать эмоции, но пальцы дрожали.       — Найроби за ним пошла, — из тени вышел Берлин. Его шаги были неторопливы, точны.       — Ты сказал, что они сбегают! — вдруг сорвался Хельсинки, повернувшись к Денверу. — Кто тебе сказал?! Кто?!       Денвер, будто ударенный, опустил голову. Дело было не в причастности, а в грызущем чувстве, что он мог это предотвратить.       — Артуро… он… он сказал мне, но я… я не успел вовремя.       Он схватился за голову и, обессиленно, сполз по стенке дивана на пол.       Берлин молча подошел к Осло и оглядел его рану. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читался холодный, безжалостный диагноз.       — Хельсинки, — тихо произнёс он. — У него очень тяжёлая травма.       — Нет, — замотал головой Хельсинки, хрипло, с отчаянием. — Нет. Мы дадим ему таблетку. Он придёт в себя. Он просто потерял сознание. Он… Брат...       На пороге показались Найроби и Кристиан.       — Он сказал, что ничего не знал, — бросила Найроби.       Прага медленно повернулась к нему. В её взгляде не было ни ярости, ни сожаления — только холодное, математическое недоверие.       Она шагнула ближе.       — Как ты мог не знать? — ее голос был спокоен, но внутри нарастала цунами ярости. — Ты находишься с ними круглые сутки. Ты слушаешь их разговоры.       — Они со мной не секретничали… Только между собой... — Кристиан отступил.       Эта попытка оправдаться сорвала предохранитель. Прагу будто прорвало.       — Твоя задача проще не бывает! — она ткнула пальцем ему в грудь, голос стал хриплым. — Следить и докладывать! Что, это так сложно?!       Берлин подошёл и положил руку ей на плечо — осторожно, но с твёрдостью.       — Прага, — тихо, почти шепотом. Она не услышала.       — Ты должен был при каждом их лишнем вздохе сразу докладывать нам!       — Я думал… — только начал Кристиан.       — Тебе не думать надо было, а… — Прага уже почти кричала, как Берлин чуть сильнее потянул ее от Кристиана ближе к себе.       — Тихо, Прага. — Его голос был низким. — Довольно. Я сам с ним поговорю.       Прага почувствовала, как лицо заливает краска, а в висках бешено бьется пульс. Она сама не ожидала такого срыва. Она закрыла тыльной стороной ладони рот. К горлу подкатил ком. Она прикусила кожу на руке, чтобы сдержать подступающие слезы. Ее взгляд упал на неподвижное тело Осло. Она покачала головой, и, развернувшись, быстрым шагом вышла из кабинета. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание. Хельсинки склонился над Осло и что-то шептал, низкое, гортанное, похожее на молитву.       Внизу, в зале, царило гнетущее спокойствие, контрастирующее с недавним адреналиновым хаосом. Воздух был спертым, пах потом и страхом. Прага спустилась туда.       Рио, с сосредоточенным видом, раздавал заложникам пластиковые стаканы с водой. Его движения были механическими, взгляд опущен — он старался не встречаться с ними глазами.       В противоположном углу, как отстраненный сфинкс, стояла Токио. Она опиралась локтем о бетонную стену, подперев голову рукой, и смотрела в пустоту. Ее взгляд был остекленевшим, устремленным куда-то далеко за пределы этих стен.       Шум шагов нарушил тягучее молчание. Найроби, с железной хваткой на плече, втолкнула в зал Кристиана и грубо усадила его среди других заложников. Ее лицо было каменной маской презрения.       — Хей, — она подошла к Праге, которая стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди. — Ты в порядке?       Прага не ответила. Не повернула головы. Ее взгляд, пустой и расфокусированный, был прикован к силуэту Токио, хотя, казалось, она не видела ни ее, ни чего бы то ни было еще. Все перед глазами плыло, было размытым, как под водой.       — Не ожидала от тебя такого, — хмыкнула Найроби, уголок ее губ дрогнул в подобии улыбки. Она бросила короткий, оценивающий взгляд на Кристиана.       — У тебя все нормально? — Найроби прищурилась, вглядываясь внимательнее. — Ты последнее время… сама на себя не похожа.       Прага молчала. Она осознавала это с давящей ясностью: такого срыва не должно было быть. Она позволила эмоциям взять верх над расчётом. И сейчас, остывая, понимала — она ведет себя не так, как должна. Не как холодная, собранная Прага из плана Профессора. Словно какая-то чужая, темная часть ее натуры вырвалась на свободу, и она не могла ничего поделать. Будто кто-то другой управлял ее голосом и жестами в тот момент.       Найроби, уловив её напряженный, отрешенный взгляд, сменила тему. Она понимала — сейчас не время для расспросов.       — Думаю, пора делить заложников на союзников и потенциальных бунтовщиков, — она подмигнула, стараясь вернуть легкость. — Пошли к Берлину.       Она легким толчком подтолкнула Прагу в сторону выхода, разрывая тот невидимый кокон, в который та заключила себя. Прага медленно, будто сквозь силу, повернулась и сделала первый шаг, все еще ощущая тяжесть собственной потери контроля.