Часть 24

      С каждым заложником была проведена беседа. Голос Найроби, обычно такой бодрый, теперь звучал как отлаженный механизм: сталь, обернутая в бархат. Каждому из них предлагался выбор: сотрудничать и получить миллион долларов на любой указанный ими адрес или выбрать "свободу".       Свобода, конечно, была фикцией. Это был ход, прописанный в плане Профессора — психологический удар.       С этого момента все будто выровнялось. Каждый занял свое место.       Найроби и Прага курировали процесс наверху, пересчитывая и пакуя деньги. Рио и Хельсинки выносили запаянные рулоны к тоннелю.       Заложники работали — кто-то молча, кто-то с видом обреченного смирения.       — Давайте, вперед и с песней, — бодро подбадривала Найроби, улыбаясь, как будто это действительно была просто работа.

17:59

      В штабе стояла густая, вязкая тишина. Только мерное тиканье часов где-то под потолком разбивало её на равные, мучительные доли.       Берлин сидел в центре стола, прямо напротив телефона. Его пальцы были сцеплены, взгляд устремлён в одну точку.       Токио нервно ходила за его спиной — туда-сюда, словно зверь в клетке. Найроби справа от Берлина, курила, выпуская дым в сторону лампы, и следила за тем, как он расплывается в воздухе.       — Давай, — Москва протянул телефон Берлину. — Пора.       — Ещё без одной минуты шесть, — сухо заметил тот.       — Сейчас не время высчитывать секунды, — проворчал Москва. — Мы не в том положении, чтобы играть в твою пунктуальность… засунь её знаешь куда?       Москва сам нажал кнопку. Берлин лишь усмехнулся уголком губ.       Гудки тянулись один за другим. Ответа не было.       Токио подошла ближе, встала за спиной Москвы. Её нога нервно подрагивала.       Берлин закрыл глаза, медленно вдыхая, будто в этом контроле дыхания был весь смысл оставшегося спокойствия.       — Ну что? — не выдержала Токио, на что Москва качнул головой. Она резко повернулась спиной и подняла голову к верху.       — Это уже какой по счёту звонок без ответа? — Найроби сделала нервную затяжку, выдохнула через зубы.       — Восемнадцать часов ни единого сигнала, — Москва положил трубку. — Мы все знаем, что это значит.       — У Профессора всё под контролем? — в дверях появилась Прага.       Токио повернулась к ней, глаза злые, усталые:       — Он снова не ответил.       Прага медленно подошла, отодвинула стул и села напротив Берлина. Тот поднял глаза, встретился с ней коротким взглядом — как будто проверял, останется ли она сейчас его союзником или тоже сорвётся.       — Снаружи что-то происходит. Я уверен, — пробурчал Москва. — Мы не знаем, где полиция, что они готовят. Что будем делать?       Берлин откинулся на спинку стула, сцепив руки за спиной. Его голос прозвучал ровно, как линия горизонта:       — У нас есть ещё один звонок в полночь. Цикл должен завершиться. Паника сейчас бессмысленна.       — Да плевать на твой цикл! — вспыхнул Денвер, — нас тут скоро всех перестреляют к чёртовой матери!       Берлин встал. Его силуэт пересёк мягкий свет лампы, легла длинная тень.       — Успокойся. Он, вероятно, заметает следы. Возможно, поэтому не может выйти на связь.       — Он мог набрать нас сам! — взорвалась Токио, делая шаги в сторону Берлина. — Мы тут гниём, как крысы в этом бункере!       — Пока нам не о чем волноваться, — спокойно сказал Берлин, — продолжаем работать. Следим за заложниками, печатаем деньги. Пока не вижу повода для паники.       — Не видишь повода?! — Токио подошла ближе, её голос дрожал от ярости. — Да кругом один повод! Наш план трещит по швам, всё катится к чертям.       Берлин чуть склонил голову, наблюдая за ней почти с любопытством.       — Может, тебе и наплевать, потому что ты уже смертельно болен, — бросила она, — но нам — нет! Мне — нет! Я хочу выйти отсюда живой!       Найроби поднялась, бросила окурок в пепельницу и встала рядом с Токио.       — Она права, — сказала спокойно, но твёрдо. — Мы должны понимать, что происходит.       — Я уверен, у Профессора всё под контролем, — Берлин говорил спокойно, почти снисходительно, как всегда, когда хотел показать власть над ситуацией. — Сейчас это лишь сотрясение воздуха.       — Для тебя это лишь сотрясение воздуха? — Токио шагнула к нему, — Профессор неизвестно где. Может, его уже задержали и допрашивают. Что тогда мы будем делать? Так же спокойно сидеть и ждать?       Она сверлила его взглядом, потом резко обернулась к Праге.       — А ты чего молчишь? Тебя это всё устраивает?       — Пока действительно рано паниковать, — Прага сложила руки в замок, положив их на стол. Её голос был ровный, почти холодный, и только она одна внутри чувствовала напряжение.       Берлин чуть приподнял подбородок — как будто её слова стали невидимой поддержкой, оправданием его собственного спокойствия.       — Ещё бы, — усмехнулась Токио, скривив губы. — Я бы удивилась, если бы ты сказала хоть слово против него.       — Это здесь ни при чём, — Прага ответила, не поднимая взгляда.       — Да что ты говоришь? Серьёзно? — Токио шагнула ближе, почти нависла над ней. В её тоне была язвительная насмешка.       Берлин подошёл сзади и положил руку ей на локоть, но Токио резко отдёрнула руку.       — Но мы не должны просто сидеть, — вмешался Денвер, нарушив нарастающее молчание. Его голос был хрипловат, неуверенный, но в нём слышалась решимость. — Нужно действовать. Делать хоть что-то. Мы не можем просто ждать, когда они пойдут на штурм! Нас могут не пощадить, а если по заложникам тоже попадет...? По самым слабым, беззащитным...       Его голос дрогнул, выдав личную заинтересованность. Кажется, этот намек понял каждый присутствующий.       — Ты о ком-то конкретно? — Найроби повернулась к нему.       — Про Монику, — выдохнул он, будто скинул груз. — И за неё я тоже переживаю. У нас с ней вроде как… отношения.       Прага покачала головой и опустила взгляд. Для неё эта фраза прозвучала почти символично.       Найроби нахмурилась и покачала головой:       — Денвер… нет…       Берлин прищурился, глядя на него с холодным, изучающим интересом — словно наблюдал эксперимент, исход которого уже знал.       — Что? — Денвер развёл руками. — Что плохого-то? У нас с ней чувства.       Найроби взорвалась, как спущенная пружина. Голос её рвал пространство:       — Да какие могут быть чувства? Ты о чём вообще? Здесь не может быть никаких чувств, идиот! Не слышал о стокгольмском синдроме?       — Нет, извини, — Денвер смутился, будто слова упали ему на голову, — не все тут такие умные. Но если это какой-то синдром, то мы его вылечим. У нас будут деньги, и мы справимся вместе.       Прага фыркнула — нервный, почти истеричный звук — и прикрыла лицо руками. Её смех не дошёл до глаз: там оставалась только боль и усталость.       — Нет, вы не справитесь, потому что ты его и вызвал! — выстрелила Найроби.       — Что? Как это? — Денвер растерялся, глаза бегали, будто пытались найти спасительный выход.       — Стокгольмский синдром — это когда жертва влюбляется в агрессора, потому что психика так защищает себя, — Прага говорила ровно, не поднимая головы, как будто читала сухую справку.       — Она просто напугана до смерти! — закричала Найроби. — А ты ничего не замечаешь и думаешь, что это любовь!       Москва прервал шквал:       — Всё! Хватит.       Его голос был тяжёлым, но ровным — каменная глыба в буре. Найроби ещё дышала как вулкан, но притихла, вся её энергия сжалась в жесте.       — Успокойся, Найроби, — сказал Москва мягко. — Сейчас мы все на взводе. И так ситуация критическая.       — Пока ещё нет, — холодно вмешался Берлин.       — Об этом можно говорить только тогда, когда Профессор не выйдет на связь через шесть часов. А пока я призываю всех успокоиться.       — А если не позвонит? — Москва смотрел прямо в лицо Берлину, в его голосе — реальная тревога.       Берлин чуть наклонил голову, и в этот наклон вкралась вся неизбежность:       — Тогда мы перейдём к плану "Чернобыль".       Комната замерла так же внезапно, как и стихли смех и разговоры до этого. Даже Прага, повернувшая голову, почувствовала, как в груди защемило. «Чернобыль» — слово, в котором Профессор ни разу не упоминал.       — Что ещё за ”Чернобыль”? — Токио выплюнула вопрос как пулю. — Почему Профессор нам о нём не говорил?       Берлин посмотрел на всех.       — Если всё пройдёт как надо, — ответил он спокойно, — вы никогда о нём не узнаете. И это лучшее, что может случиться. А сейчас — возвращайтесь к своим делам.       Он сделал шаг назад, будто отпуская сцену, и вышел из кабинета, оставив за собой глухой звук закрывающейся двери. Токио смотрела в след, испепеляя его взглядом.       Все вновь разошлись по делам, будто ничего не случилось.       Токио и Рио ушли в другое крыло. Прага с Найроби поднялись наверх — туда, где гул печатных машин смешивался с запахом краски и металла. За ними следом шли Денвер и Москва.       — Что это за синдром? — негромко спросил Денвер, подходя ближе к Праге. Голос у него был осторожный, почти детский, будто он боялся, что вопрос сам по себе может обидеть. — Это правда… что её чувства не настоящие?       Прага не сразу ответила. Руки её двигались механично — откладывали купюры, выравнивали углы, словно выстраивали порядок в хаосе.       — Я не могу сказать наверняка, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. — Чувства не поддаются анализу. Можно управлять эмоциями, даже мыслями, но чувства… они как вирус. Часто возникают там, где им не место.       Денвер нахмурился, запустив пальцы в волосы.       — Это ты пытаешься меня успокоить?       — Нет, — Прага всё-таки подняла взгляд. В её глазах было не осуждение, а усталость, как будто она видела в нём отражение того, что сама давно пережила. — Просто я не могу ничего утверждать. Здесь всё будто не подчиняется никаким законам. Ни психологическим, ни даже человеческим.       Он хотел что-то ответить, но взгляд непроизвольно скользнул к стеклу. По ту сторону Моника сидела на полу, сосредоточенно раскладывая купюры по стопкам. Свет падал на её лицо мягко, почти интимно. Денвер на мгновение забыл, где находится.       И вдруг в помещение ворвалась Токио — словно вихрь, вся в злости и панике. Пистолет в руке, волосы сбились на лоб.       — Всем сидеть тихо! — выкрикнула она. Голос был резкий, металлический.       Прага мгновенно выпрямилась, инстинктивно подалась вперёд. Рио метнулся за её спину, ловко выдернул шнуры и снял телевизор с полки. Всё произошло быстро, слаженно.       Прага сделала шаг к двери — но Москва уже опередил её. Молча, тяжело, он прошёл мимо, не глядя ни на неё, ни на сына. Его походка была решительной, почти обречённой. Он пошёл туда, куда ушла Токио. А Прага осталась стоять у стола, сжимая в пальцах бумажную купюру.       Она сначала не собиралась вмешиваться. После утреннего хаоса, после всех этих криков и споров — ей просто хотелось тишины. Хоть какой-то передышки. Но когда крик Рио эхом пронёсся по коридору, что-то в ней щёлкнуло и пошла следом.       Шла быстро, но всё равно отставала. Шаги становились всё громче, пока не влились в шум голосов.       Когда она вошла в штаб, там уже были все.       Рио возился с проводами, нервно подцепляя их к монитору. Токио стояла за его спиной, почти нависая над ним. Найроби курила, зажав сигарету между пальцами, а Москва молчаливо наблюдал.       — Получилось, — выдохнул Рио, и экран вспыхнул.       На нём — дом в Толедо. Тот самый, где они провели последние полгода. Белые стены, сад, который Берлин когда-то называл "убежищем". Теперь всё это кишело полицией.       Токио подалась вперёд, почти касаясь пальцем экрана.       — Смотри. — Её голос стал глухим.       Берлин подошёл ближе, остановился рядом. На экране Профессор стоял посреди двора, подняв руки. Суетливо оглядывался по сторонам, говорил что-то полицейскому, но звука не было.       — Его арестовали, — сухо сказала Токио. — И теперь допрашивают у дома в Толедо. Ещё какие-то доказательства нужны? Мы в чёртовой ловушке!       Голос диктора оборвался на полуслове, изображение мигнуло — и пропало.       — Чёрт! — выругался Рио, сбив кулаком по монитору. — Копы перекрыли сигнал! Нам кранты!       Он рванул провода, но экран остался чёрным. Токио запустила пальцы в волосы и резко выдохнула.       — Они не хотят, чтобы мы знали. — Её голос дрожал, но был твёрдым. — А это значит, что они собираются штурмовать.       Она выпрямилась, глаза сверкали.       — Мы можем ждать ещё пять часов, но лично я считаю, что пора запускать план "Чернобыль".       — План «Чернобыль» — для отчаянных случаев, — спокойно ответил Берлин, даже не взглянув на неё. — И я не думаю, что это именно тот случай.       Токио скривилась, как от пощёчины. Найроби метнула взгляд на Прагy — та сидела на краю стола, опершись локтями о колени, смотрела куда-то мимо всех.       — Вы должны понимать, — говорил Берлин, — план "Чернобыль" — это значит потерять всё. Все деньги.       В комнате стало тихо. Все, кроме Токио, опустили головы. Она продолжала смотреть прямо на Берлина.       — Лично я, — сказал он ровно, — не собираюсь сдаваться раньше времени. А ты? Разве ради этого мы рисковали всем — чтобы просто выбросить всё в трубу?       — Вы не понимаете! — взорвалась Токио, резко оборачиваясь к остальным. — Профессора взяли, и вы это видели! Выхода нет! Они перекроют тоннель, а потом перестреляют нас всех по одному!       — Профессор позвонит через пять часов, — спокойно ответил Берлин, не повышая голос. — Но… мы можем проголосовать. Хотя я не сторонник демократии, но если тебе станет легче...       Он поднял руку:       — Кто по-прежнему верит в Профессора? Хельсинки?       — Я верю в него, — ответил тот, не задумываясь.       — Рио?       — Я… — он запнулся, нервно сглотнув. — Я верю тому, что видел. Профессор нам больше не поможет, поэтому... я с Токио.       Токио удовлетворённо кивнула.       — Москва?       — Я здесь до конца, — спокойно сказал он. — С Профессором.       — Денвер?       Парень переминался с ноги на ногу.       — Я… хочу жить. И если есть хоть шанс — я выбираю уйти.       Берлин кивнул.       — Пока ничья. — Его взгляд медленно перевёлся в сторону. — Прага?       Она подняла голову. Глаза её были спокойны, голос тихий:       — Я за Профессора.       Токио коротко хмыкнула, как будто и не ждала иного.       Берлин молча кивнул ей в ответ, потом повернулся к последней.       — Найроби?       Найроби глубоко вдохнула. Её пальцы дрожали, но в глазах мелькнуло решимость.       Она ещё раз посмотрела на Прагу — будто ища подтверждение.       — Пока Профессор жив… я буду верить в него. — Она подняла руку. — Я с Берлином.       Берлин остался стоять в центре комнаты, а Прага смотрела на него из-за стола — с тем же холодным спокойствием, за которым скрывалась тревога. Он поймал её взгляд и тут же отвернулся.       Все начали расходиться.              Токио сидела, не двигаясь, но от неё исходило напряжение. Нога дергалась в тёртом ритме по полу, пальцы сжимали рукоять пистолета.       Рио и Денвер рядом — нервные, но ведомые её импульсом — казалось, уже привыкли к её взрывной решимости. В голове у Токио зрела мысль: безумная, простая, как нож, — и она слышала, как она отзывается эхом в груди, подталкивая к действию.       — Рио, подай нам бронежилеты, — сказала она тихо, глядя в одну точку перед собой, как будто там уже был образ всего, что она собиралась сделать. — Денвер, а ты закрой Прагу где-нибудь в кабинете. А то достала лезть не в своё дело.       Рио бросил на неё вопросительный взгляд, но сделал шаг. Денвер кивнул и ушёл — сдержанный, но быстрый.       На счастье для Токио, Прага действительно была одна в кабинете: зашла туда, чтобы проверить сверить записи, которые никто сейчас не вёл. Она не заметила, как дверь чуть приоткрылась и в щель подперлась, чтобы не дать выйти. Когда Прага, собравшись, потянула ручку — оказался заперт.       — Эй! — она стукнула по дереву, голос был звонкий. — Что за приколы?       Тем временем трое уже шли по коридору. Их шаги были уверенные, как у людей, которые приняли решение и не собираются возвращаться назад. Токио вела, пистолет прижат к боку, горящие глаза. Рио и Денвер держались по бокам.       Она врезалась в дверь ногой и распахнула её. Берлин лениво сидел за столом. Но едва он увидел направленные на него дуло, как спокойно сорвал с бедра свой пистолет и так же спокойно навёл его в ответ.       — Опусти пушку, — коротко приказала Токио. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она стояла прямо перед ним; по обеим сторонам Берлина — Денвер и Рио — уже навели оружие.       Берлин сначала посмотрел настороженно, потом усмехнулся. Медленно расслабил руку. Пистолет повис у него между пальцев, как будто это был всего лишь аксессуар. Рио мгновенно отобрал ствол.              И вот Берлин со связанными руками шёл под конвоем. Его спокойствие было почти вызывающим — слишком безупречным для человека в плену. Шаги звучали ровно, будто он сам выбирал ритм этого марша. На губах играла лёгкая усмешка — не насмешка, а уверенность актёра, который знает: это не финал, а лишь новая сцена того же спектакля, где он по-прежнему в центре.       Оказавшись в маленькой, невзрачной уборной, троица затолкала его внутрь, привязали к стулу. Рио и Денвер забили досками дверь изнутри и, наконец, сняли бронежилеты, сбросив на пол. В этих жестах было что-то символическое: они освобождались от чужой тирании, будто сбрасывали оковы.       Берлин сидел спокойно, связанный, и будто специально изучал кафель, на котором отражалось его лицо. Его пальцы постукивали по спинке стула в ритм.       На губах играла та самая полуулыбка — не паника, не страх, а вызов. Он выглядел так, как будто и в плену умеет быть хозяином момента.       Токио вынула из кармана ампулу — маленькое прозрачное стекло. Она покрутила её перед лицом Берлина. Свет ломился в жидкости, делая её хрупкость ещё очевиднее.       — Узнаёшь? — её голос был ровный, но в нём проскальзывало что-то, что можно было бы принять за испуг. Но на деле это он и был.       Берлин тихо рассмеялся, это был короткий, почти уважительный смешок.       — Токио… Токио… — проговорил он, как будто шутил с ученицей. — Ты такая, вроде, взрослая и не глупая. Только проигрывать, кажется, не умеешь. Ты собралась меня пытать разбивая эти ампулы?       Токио подняла ампулу, по-детски внимательно разглядывая хрупкую дольку стекла. Берлин усмехнулся — тихо, почти снисходительно.       — Это не просто ампула, — сказала она медленно, как будто объясняла очевидное. — Это дни твоей жизни. Забавно, что что-то настолько ценное умещается в таком тонком стекле.       Резким движением она бросила ампулу о кафель. Стекло звонко лопнуло, рассыпавшись на мелкие серебристые осколки. Хруст отломанных крошек отозвался в комнате, как маленький приговор.       Берлин наклонил голову, и улыбка на его губах стала шире — не злорадная, а та, что появляется у актёра, которому доверили кульминацию сцены.       Она перевернула стул спинкой к себе и села, обняв его верхнюю перекладину так, словно тот защитит её от всего мира. Лицо было обращено к Берлину. В голосе — раздражение перемешанное с испугом.       — Я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня убьют, потому что кто-то так проголосовал, — выплюнула она. — Мне наплевать. Вы тут можете остаться тут, но решать за нас — не будете.       Берлин пожал плечами, как на скучную шутку.       — Вас тут никто не держит. — Он говорил спокойно, почти по-детски, простодушно. — Хочешь — открою тебе дверь. Или попроси своего парня — он откроет ворота. Там всего одна кнопка. Такая красненькая, он знает.       — Токио, давай быстрее, — прошептал Рио, нервно подталкивая её. — Они могут вернуться в любую минуту.       Она сунула руку в карман и вынула ещё одну ампулу. Подняла её, как реликвию. Её ладонь дрожала, но голос был твёрд:       — Расскажи про план "Чернобыль" или я разобью весь твой запас.       Он лишь усмехнулся и поднял голову, уставившись в потолок. Потом медленно опустил взгляд на Токио, и на губах появилась хищная усмешка.       — Нет, — произнёс он просто, почти с наслаждением.       Ампула взорвалась о кафель. Стекло рассыпалось звоном, как эхо его отказа.        Он хмыкнул, вся его маска спокойствия не дрогнула.       — О, Токио, — усмехнулся он, почти играючи.       Его смех был тихим, почти любопытным. В нём не было страха. Он наслаждался сценой, где ярость соперничает с бессилием, и это делало его ещё более неуловимым.       Он наблюдал за ней, забавляясь её яростью, словно за актрисой, которая переигрывает в собственной драме. Ещё одна ампула взорвалась на полу, разлетаясь осколками.       — Ничего умнее не придумала? — протянул он, прищурившись. — Могла бы, например, отрезать мне руку... или ногу... или по пальцу — с определённой периодичностью, скажем, раз в несколько минут и смотреть как я мучаюсь. Мне кажется, так было бы увлекательнее, как считаешь?       Эти слова прозвучали как вызов. И Токио его приняла. Она протянула руку за спину:       — Денвер, дай-ка мне револьвер.       Тот молча вложил оружие в её ладонь.       Токио, не сводя взгляда с Берлина, медленно достала из барабана все пули, оставив лишь одну. Затем провернула цилиндр — щёлкнуло сухо, глухо, будто сердце пропустило удар. На её лице появилась улыбка — почти ласковая.       — Оу... — протянул Берлин, и в его голосе прозвучало искреннее предвкушение.       Токио потрясла оружием перед ним, медленно поднесла ствол к его шее. Холодный металл коснулся кожи, оставляя на ней едва заметный след. Берлин чуть откинул голову назад — не от страха, а будто помогая ей, словно приглашая: "ну давай, стреляй."       — Расскажи нам про план "Чернобыль", или… — её голос дрожал, но не от слабости — от ярости и адреналина. В глазах плясало безумие, в котором смешались страх, решимость и отчаяние.       — У тебя же кишка тонка, — произнёс он, глядя прямо ей в глаза. Он буквально смеялся смерти в глаза.       Денвер и Рио невольно переглянулись. Никто не ожидал, что всё зайдёт так далеко.       — Три... — отчеканила Токио, держа пистолет неподвижно. Берлин не отводил взгляда.       — Два...       Его усмешка не исчезла, только уголок губ чуть дрогнул.       — Один.       Щелчок. Сухой, короткий, как удар током.       Берлин вздрогнул, на долю секунды зажмурился. Воздух вокруг будто рухнул.       Рио резко дёрнулся, отвернувшись, сжав плечи — в его ушах звенела тишина. Денвер тяжело выдохнул, пот тёк по виску. А Берлин открыл глаза, медленно, как будто после сна, и снова улыбнулся.       Токио тяжело вдохнула, выдохнула — и словно спустила свой внутренний курок. Больше не было ни страха, ни сомнений. Только глухой гул в ушах и бешеный стук сердца.       Она снова взвела револьвер, крутанула барабан — сухой металлический звук прошёл по комнате, как скрежет. Снова поднесла револьвер к шее Берлина. Её пальцы дрожали, но глаза оставались холодными.       Рио, стоявший за её спиной, вздрагивал от каждого ее нажатия на курок, будто дуло было наставлено на него.       Денвер сжал кулаки. Пот струился по лбу, дыхание стало частым. Он боялся даже моргнуть.              Прага, запертая в кабинете, словно почуяла, что мир внутри стены треснул не на шутку. Снаружи стояла странная тишина — не рабочая, не обычная, а настораживающая.       Что-то было не так и она чувствовала это. Это уже не походило на розыгрыш или дисциплинарный трюк. Внутри все начало сжиматься, сердце билось быстрее.       Прага не стала медлить. Она отступила на шаг, размахнулась плечом и врезалась в дверь всей массой тела. Дерево захрипeлo под ударом, замок взвыл, петли заскрипели — и Прага снова влетела в полную силу, толкая, давя плечом, словно хотела выдавить из рамы сам воздух.       Доски трещали, лак осыпался, кромки коробки прогибались. На второй очереди дверь вылетела из петель с глухим, металлическим лязгом — замок отлетел, и кусочки щепок осыпались на пол. Прага едва не покатилась вперёд, подпирая ладонями рану в плече от удара, но тут же выпрямилась, дыхание резкое и ровное.