Часть 25

      С каждым нажатием Токио на курок Берлин всё заметнее напрягался: губы приоткрыты, в висках выступали тонкие жилки, веки самопроизвольно зажимались, а подбородок чуть дрогнул. Он отводил голову, закрывал глаза.       — О, Токио… — выдохнул Берлин, и голос у него едва тронулся.. Токио услышала эту слабину — и в ответ палец на спусковом крючке вжался сильнее.       Рио дергался с каждым щелчком. Тело у него подпрыгивало, как у потрясённой птицы, глаза бегали по комнате. Денвер судорожно сжимал пальцы на рукояти — и ни один из них не мог отвести взгляд.       Вдруг по двери ударили кулаком. Сначала один раз, потом ещё — как барабанный бой.       — Вы что там творите?!       Берлин медленно открыл глаза. Усмешка, которая раньше была дерзкой игрой, теперь тонко стянулась — но не исчезла. Он сказал с лёгкой иронией, будто комментируя пустяк:       — Найроби, зайди, пожалуйста, попозже. Мы тут с Токио играем в русскую рулетку.       За дверью раздался новый, резкий удар — и голос Найроби, полный паники и ужаса:       — Чёрт! Токио, какого хрена?! Ты вообще с ума сошла?!       Найроби била в дверь кулаком. В её голосе был не просто страх, а настоящая, горячая беспомощность.       — Что происходит?! — Прага буквально влетела в коридор, когда услышала грохот. Найроби стояла у двери, колотя в неё обеими руками. Лицо белое, глаза расширены.       — Токио чокнулась! — выпалила она, задыхаясь. — Она играет с Берлином в русскую рулетку!       Прага застыла на долю секунды — как будто сердце оборвалось. Её тело среагировало, бросившись к двери. В голове вспыхнули образы происходящего за этой дверью.       — Токио! — она ударила кулаком в дверь, и боль от удара яркой вспышкой прошла по руке. — Ты что творишь?!       Она не чувствовала боли, только жгучий страх в груди, который подпитывал её ярость. Ещё удар, сильнее, потом плечом — будто одной силой воли можно было сломать эту преграду.       За дверью Берлин прикрыл веки, слегка запрокинув голову на спинку стула, будто принимал солнечную ванну.       Токио же не моргала. Её взгляд был горящим, почти безумным, губы сжаты в тонкую, упрямую нитку. Рука с револьвером была монолитом из адреналина и обиды.       — Токио, хватит всё портить! — кричала Найроби, прижимаясь к двери, словно хотела прорваться сквозь дерево.       — Я порчу? — Токио фыркнула, и её требовательный взгляд перебежал с Рио на Денвера, ища в их испуганных лицах подтверждения своей правоты в действиях. — Это я всё порчу?       Берлин, расслабил плечи. В его голосе сквозила такая усталость, что становилось холодно:       — Да, Токио, это ты всё портишь… как всегда.       Она выдохнула, медленно, и навела револьвер прямо в его голову. Руки у неё не дрогнули. В глазах бушевало безумие, но в голосе слышался и страх.       Берлин посмотрел на неё спокойно.       — Ну давай же… стреляй... сделай это… — голос Берлина был сухой и безжизненный, — побыстрее закончим с этим…       В этом тоне не было ни вызова, ни страха. Только трагическое, всеобъемлющее принятие, обмануть которое было невозможно.       — Не нарывайся!       — Если это мой конец — давай. Стреляй, Токио. Ты же знаешь, я смертельно болен... Я уже давно смирился… ты не оборвёшь ничьи надежды и мечты.       Эти слова звучали как освобождение. В них не было жалоб, только сухая констатация. Прага, прижатая к двери, почувствовала, как уходит земля из-под ног.       — Найроби! — её голос сорвался на выдохе, хрипло. — Найди Хельсинки или Москву! Быстро!       Найроби кивнула, размахнулась и выскочила бежать прочь.       — Токио, какого хрена?! — Прага стукнула по двери, чувствуя, как внутри всё кипит с каждым ударом костяшками по древесине.       Токио выпрямилась и плавным поворотом обернулась к двери, словно актриса, выходящая на авансцену.       — Хах... а вот и наша защитница, — выплеснула она с насмешкой.       — Открой эту чертову дверь! Если ты выстрелишь в Берлина, следующая пуля полетит в тебя! Я тебе клянусь! — Прага кричала так, что не слышала себя. Она тяжело дышала, почти рычала. Тело будто парализовало, но дрожь бежала по венам, разгоняя кровь — от гнева, страха и отчаяния.       — А чего ты так занервничала, а? — голос Токио стал ядовитым, сиплым от крика и адреналина. — Ах, да… вы же с ним трахаетесь.       Она усмехнулась и, на секунду выдержав паузу, добавила с ледяной интонацией:       — Я забыла... ты же у нас любительница задушевных разговоров. Психологичка наша. Так, давай поговорим. — Токио язвительно улыбнулась, её глаза сузились. — Как там Кристиан, а? Скучает по тебе? Или вы всё так же трахаетесь по углам, пока никто не видит?       Берлин медленно поднял глаза, не до конца открывая их. Пальцы за спиной едва заметно дрогнули, мышцы напряглись, и верёвка на запястьях натянулась до предела.       Прага прикрыла глаза, лоб упёрся в дверь. Она вспомнила — тот разговор с Кристианом в туалете, как Токио тогда вошла и посмотрела с подозрением. И сейчас всё это возвращалось, искажённое и ядовитое.       — Что ты несёшь… — тихо выдохнула Прага шёпотом, но тут же сказала громче, чтобы ее было слышно. — Что ты несёшь, Токио? Ты вообще слышишь себя?       — А в чём я не права?! — вскрикнула Токио и вплотную прижалась к двери. — Строишь из себя пресвятую, всех понимающую... А сама — та ещё сука! И знаешь, что? Ты меня бесишь. Вся такая... — Токио передразнила её, скорчив карикатурно-благообразное лицо и сложив руки в молитвенной позе, — "давайте без насилия"! В тебе чертей больше, чем во всех нас вместе! Ты просто тварь лицемерная! Которая прячется за своей психологией, потому что боится посмотреть в глаза собственной грязи!       Слюна брызнула с её губ, лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ненависти. Она резко повернулась к Берлину, обжигая его взглядом, и снова наставила револьвер.       И в этот самый момент снаружи раздался оглушительный удар! Дверь вздрогнула, щепки полетели внутрь комнаты. Ещё один удар — и массивная фигура Москвы, вломилась внутрь, едва не снося с ног Найроби.       В проёме, в облаке пыли и мелких щепок, стояла Прага. Её волосы были в беспорядке. На левой кисти алая царапина. Но взгляд был абсолютно ясным и холодным. Она не смотрела на Рио, на Денвера, ни даже на Берлина. Только на Токио.       Не говоря ни слова, Прага медленно, чётко вышагивая по хрустящим осколкам ампул. Подошла к онемевшей Токио. Та всё ещё сжимала в руке револьвер уже направленный в сторону выломанной двери.       Прага подняла руку и твёрдо обхватила ладонь Токио с оружием. Без малейшей дрожи, с пугающей решимостью, она направила дуло себе в грудь, прижав его к сердцу.       Берлин, наблюдавший за этим резко дёрнул головой. Горло сдавило спазмом. Он стиснул зубы и предательская дрожь всё равно рвалась наружу, подёргивая щёку и крылья носа.       Тишина в комнате стала абсолютной. Слышно было тяжёлое дыхание Москвы.       Прага смотрела прямо в глаза Токио, и её голос прозвучал тихо. Так, что было слышно каждое слово, отточенное и острое, как скальпель:       — Хочешь выместить злость? Доказать, что ты сильнее и умнее всех здесь? — Она чуть сильнее вжала ствол себе в грудь.       Прага сделала микроскопическую паузу, вбирая в себя весь ужас и отчаяние комнаты.       — Давай. Вот твоя мишень. Я. Стреляй, Токио. Потрать этот патрон на меня. Вы, буквально, ничего не потеряете, застрелив меня. Докажи всем, какая ты храбрая. Давай!       Вид дула, вжатого в её грудь, оказался для Берлина невыносимей дула у своего виска. Он резко отвёл голову в сторону. Закрыл глаза, словно пытаясь стереть этот образ. Смотреть на её готовность умереть за него — или вместо него — было страшнее, чем принять собственную смерть.       — Или... — голос Праги стал ниже, твёрже, — ...или включи наконец мозг. Без Берлина вы от сюда не выберетесь. Только он знает, что нужно делать. Он нужен всем им в первую очередь. — она вздрогнула головой в сторону Рио и Денвера. — Или ты хочешь, чтобы Рио нафаршировали пулями, когда полиция сюда войдет? Так ты хочешь? Ну, давай!       Токио ядовито, исподлобья смотрела на Прагу, пытаясь найти в её взгляде фальшь. Но находила только сталь и жертвенную решимость. Её взгляд скользнул на Рио. Он стоял, прижавшись к стене. Серый, дрожащий, со слезами в глазах. И что-то внутри неё дрогнуло.       В этот момент Прага почувствовала, как рука Токио резко ослабла, став безвольной и тяжёлой.       Мария медленно опустила их сцепленные руки. Токио больше не сопротивлялась. Она посмотрела на Рио, затем шагнула чуть в сторону и вышла быстрым шагом из туалета, швырнув револьвер на пол с оглушительным лязгом.       Рио тут же побежал развязывать Берлина.       Прага посмотрела на Берлина, и он в этот момент смотрел на неё, но она тут же отвела взгляд, словно обожжённая, посмотрела куда-то в сторону.       Спустя время после инцидента напряжение в Монетном дворе если и ослабло, то незначительно.       Токио, словно раскалённый уголёк, который нельзя было ни потушить, ни выбросить, метался на периферии зала. Её взгляд пытался поймать глаза Рио, но тот упорно отводил свой, всё ещё бледный и напуганный.       Денвер молча курил в одиночестве, прислонившись к стене в дальнем углу зала. К нему молча подошёл Москва, тяжело опустившись рядом. Они не обменялись ни словом — только осуждающий, усталый взгляд отца говорил сам за себя.       Прага все это время стояла в тени арочного проёма. Она не двигалась, лишь пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто повторяя хватку, с которой она держала руку Токио с револьвером.       Внутри всё горело и одновременно было пусто. Она прокручивала случившееся снова и снова, ощущая на губах привкус смерти.       Когда к ней осторожно подошла Найроби, Прага лишь резко, почти не глядя, мотнула головой. Любая попытка разговора была бы прикосновением к открытой ране. Найроби поняла, сжала губы и тихо отошла.       Берлин, напротив, был спокоен. Его спокойствие было ледяным, выверенным. Эмоциональный шторм остался позади, оставив лишь прагматичную необходимость — бунт нельзя оставить без последствий, а власть должна быть подтверждена.       Он нашёл Хельсинки неподалёку. Его массивная фигура была неподвижной.       — Хельсинки, — голос Берлина прозвучал ровно, без злобы, но и без тени сомнения. — Найди Токио.       Через несколько минут Токио уже дёргалась в его хватке. Её запястья были обмотаны прочной лентой, тело — прижато к металлическим носилкам.       Она извивалась, брыкалась, но лишь сильнее впивалась в холодный пластик, чувствуя, как лента режет кожу.       Когда Берлин подошёл, шаги его почти не было слышно. Он остановился у изголовья. Наклонился. Его тень упала на её лицо, и безумные, полные ненависти глаза встретились с его абсолютно спокойным, почти отстранённым взглядом.       — Ох, Токио... Токио... — в его голосе прозвучала игра, почти нежность, из тех, что предшествуют садизму. — Тебе бы бант — и можно было бы вручить как подарок к Рождеству.       Он тихо рассмеялся. Смех был сдержанным, почти беззвучным, лишь лёгкое движение плеч. Резким движением он сорвал ленту с её губ.       Токио резко вдохнула, сощурилась и попыталась приподнять голову выше.       — И что ты сделаешь? Убьёшь меня? — выплеснула она.       — О, нет, — он покачал головой, явно наслаждаясь моментом и своим положением хозяина положения. — Убивать... и даже пытать... это было бы слишком банально. Я дам тебе то, чего ты сама добивалась — свободу.       Он коротким кивком головы подал знак Хельсинки. Массивные двери Монетного двора с глухим скрежетом начали распахиваться.       Токио вытянула шею, её глаза расширились, когда она увидела открывающуюся перед ней "свободу". Её дыхание стало тяжёлым и прерывистым.       Она запрокинула голову, уставившись на Берлина.       — Ах ты сукин сын, — прошипела она через ярость и бессилие. — Надо было тебя пристрелить.       — Ты упустила свой шанс, — он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её кожи, а слова прозвучали тихо и ясно.       И в этот момент из глубины зала вылетела Прага. Её взгляд мгновенно выхватил сцену: Берлин, Токио, распахнутые двери, ослепительный свет.       — Стой, нет! — крикнула Прага, стремительно бросаясь вперёд.       И в тот самый миг, когда она, как пуля, проносилась мимо Берлина, вытянув руки в отчаянной попытке ухватиться за удаляющиеся носилки, он среагировал с пугающей быстротой. Сильные руки обхватили её сзади за талию, резко прервав её бросок. Он прижал Прагу к себе, погасив инерцию.       Прага выпрямила руки, пальцы судорожно потянулись в сторону Токио, но та уже ускользнула за дверной проем, пролетая ступени. Хватка Берлина была стальной и сильнее её порыва. Она оказалась в ловушке его рук, бессильно наблюдая, как Токио, беспомощно пристегнутая к металлу, катится навстречу полиции.       — Отпусти! — крикнула она, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее притянул её к себе.       — Хельсинки, закрывай дверь! — прозвучал четкий приказ Берлина.       И пока створки с тяжелым скрежетом начали сходиться, отсекая происходящее снаружи, он продолжал держать её. И только когда двери захлопнулись, издав последний глухой удар, Берлин ослабил хватку и отпустил Прагу. Колени подломились, и она медленно осела на пол. Глухо выдохнув, закрыла лицо ладонями.

***

      Все сидели вокруг стола, словно прикованные к стулу. В центре, словно паук в паутине собственного расчета, восседал Берлин. Он всех и собрал.       Рио — точно напротив. Пальцы были сцеплены в напряжённый замок. Он нервно постукивал ими о стол, выбивая немую дробь своего отчаяния.       Прага сидела с ним рядом — тихая, будто отделённая от всех тонкой плёнкой невидимости. Её спокойствие было лишь оболочкой — внутри всё горело.       Она видела, как дрожит нога Рио, как Найроби избегает его взгляда, как Денвер прячет растерянность, не зная, за кем идти. В каждом из них — страх. В Берлине — власть.       — Это было нелегко... — начал Берлин, его голос был ровным, дыхание спокойным. — Вы все видели, что Токио рехнулась. Она стала угрозой для каждого в этой комнате и у меня не было другого выбора.       Он сделал паузу, затем совершил неожиданный жест — прикрыл глаза и повернул раскрытые ладони в стороны, к Денверу и Хельсинки.       — Давайте возьмёмся все за руки. Ну же...       Пошла цепная реакция, неуверенная и вымученная. Хельсинки, не глядя, протянул свою лапу Москве. Денвер, после секундного колебания, взял руку Найроби. Прага смотрела, как руки цепляются одна за другую, вяло и без веры.       Цепь оборвалась. Рио остался сидеть в своей позе, сжав кулаки. Рука Найроби так и повисла в воздухе, а потом мягко опустилась на стол.       Прага тоже не двинулась, её руки лежали на коленях — холодные, неподвижные. Она смотрела на Рио, время от времени переводя взгляд на Берлина.       — Мы должны быть единым организмом, — продолжал Берлин, не открывая глаз. — И сейчас, когда в нашем организме появилась рана, мы, словно тромбоциты, должны объединиться все вместе. Иначе... тело погибнет.       Прага прикрыла глаза, о веки её вздрогнули и снова открылись, когда в гробовой тишине прозвучал срывающийся голос Рио:       — Что ты сейчас несёшь?       — Рио! — Берлин резко открыл глаза, его голос стал стальным и отсекающим.       — Ты кем себя возомнил? — Рио не отступил, в его голосе звенела обида. Прага, сидя рядом, ощущала кожей, как исходящий от него жар. — Священником? Или может лидером секты?       — Рио, — Берлин выдохнул с показным, утомлённым терпением, — тебе нужно успокоиться.       —Успокоиться? — Голос Рио был твёрдым, в нём не осталось и следа прежней юношеской неуверенности.       Прага инстинктивно потянулась к нему рукой, чтобы коснуться предплечья, но вовремя остановила себя, сжала пальцы. Она понимала — назревает новая буря.       — Ты отправил Токио в тюрьму, и тебе ещё хватает наглости просить меня успокоиться? Она моя девушка! А ты разрушил её жизнь!       — Понимаешь, Рио, — Берлин говорил с убийственным, отстранённым спокойствием психиатра, разбирающего чужой бред, — это сейчас тебе кажется, что ты без памяти влюблён в неё. Кажется, что это конец света, но, здесь ключевое слово — "кажется". Это всё со временем пройдёт, что ты даже и не вспомнишь...       — Заткнись! — Рио рванулся вперёд, его стул скрипнул по полу. — Ты что вообще несёшь, грёбаный ты психопат! Ты понятия не имеешь, о чём говоришь!       Таким — яростным, униженным, готовым на всё — Рио ещё никто не видел.       — Здесь есть нормальные люди? — он обратился ко всем, и его взгляд, полный мольбы и отчаяния, обвёл стол. Но все опустили глаза. — Москва?       Москва засуетился, потёр ладонью подбородок, но выдохнул, будто решаясь вставить слово, которое ему самому не нравилось:       — Мы все видели, что Токио переступила черту, сынок. Она чуть не угробила всех нас.       — Найроби? — Рио с надеждой посмотрел в её сторону.       — У нас были правила, — сказала она твёрдо, глядя куда-то мимо него. — И все мы поклялись их соблюдать. Мы все голосовали, а она нарушила договорённости. Она просто свихнулась.       — Денвер? Хельсинки? Хоть кто-то из вас понимает, какое это дерьмо?— как за последнюю соломинку цеплялся Рио, но те только переглянулись и опустили глаза, избегая его взгляда.       Рио чуть повернулся в сторону Праги. Он даже не стал её ничего спрашивать, будто уже было очевидно, какую сторону она займёт в этой игре.       Но тут Прага тихо, не поднимая глаз, глядя на свои сцепленные пальцы, произнесла:       — Я согласна с Рио.       Никто этого не ожидал. В комнате повисла оглушительная тишина. Рио резко, почти машинально, повернулся к ней, его глаза расширились от изумления. Все взгляды, полные недоумения и недоверия, устремились на Прагу.       Первым взорвалась Найроби. Она резко повернула голову а её сторону, её глаза сверкнули возмущённым непониманием.       — Прага! — её голос прозвучал как хлопок, заставив всех вздрогнуть. — Токио играла с Берлином в русскую рулетку, — с язвительным напором напомнила Найроби, будто Прага могла это забыть. — Не ты ли встала под пулю, защищая его? И сейчас поддерживаешь этот бред Рио?! Все, что сделал Берлин, было необходимостью! Токио окончательно свихнулась и ты первая, которая должна поддержать это!       Прага медленно подняла глаза. Сначала она посмотрела на Найроби, а затем перевела взгляд на Берлина, и её голос зазвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью, в которой не было и тени её обычной терапевтической мягкости.       — Я встала под пулю, защищая каждого из вас, а не только Берлина. Это раз... — Она сделала микроскопическую паузу, давая первому аргументу достичь цели. — Но эта веретеница будет продолжаться, если каждый будет вытворять то, что ему взбредёт в голову. Именно в этом я поддерживаю Рио.       Она обвела взглядом всех сидящих, и её глаза, обычно такие аналитические, теперь горели огнём.       — Я взбешена поведением Токио больше каждого из вас! Но то, что сделал Берлин, — это не решение. Это только порождает хаос и гарантирует, что план будет разваливаться и дальше, пока от него не останется ничего. Почему никто этого не видит?       — Уже развалилось! — не выдержал Рио, его голос сорвался на крик, полный горькой правды. — Берлин отправил Токио в тюрьму. И нас осталось считать до нашего конца! Сколько там осталось до контрольного звонка? Два часа? Так вот это будут наши последние часы, потому что Профессор нам не позвонит! Что тогда будете делать?       Рио резко поднялся с места, с грохотом отодвинув стул. Он опёрся руками о стол, наклонив корпус вперёд.       — Я не буду сидеть и ждать! Часть заложников сбежало. Токио сдали. Кого будет волновать, если уйду и я?       С этими словами он быстрым, решительным движением достал пистолет из кобуры и, со звучным стуком, прокатил его по полированной поверхности стола прямо к рукам Берлина.       — Если ты так решил, — его голос был ровным, — то вперёд. Мы уважаем твой выбор.       Прага сжала виски пальцами и закрыла глаза, пытаясь поймать хоть одну ясную мысль в водовороте хаоса. Но всё в голове путалось. Когда она опустила руки на стол и открыла глаза, то встретила взгляд Берлина.       — Отлично! — Рио хлопнул ладонью по столу, ставя жирную, безнадёжную точку в разговоре. Он резко развернулся и направился к двери, его спина была прямая, а шаги — быстрые и отчаянно решительные.       И тут раздался голос Берлина — не громкий, не приказной.       — Рио.       Парень замер, но не обернулся.       — Подожди, — Берлин медленно поднялся с места. В его руке, скрытой от посторонних глаз, лежал маленький шприц, который Хельсинки передал ему под столом одним незаметным движением. — Хотя бы попрощайся.       Рио сжал кулаки, его спина выражала протест. Берлин не спеша подошёл к нему, его шаги были мягкими, почти бесшумными.       — Я не хочу... — тихо сказал Берлин, останавливаясь прямо перед ним. — я не хочу, чтобы мы расставались как враги. Сколько времени, проведённые вместе очень привязали меня к тебе... И я думаю, каждый из нас будет скучать по тебе.       Он раскрыл объятия. Это был жест не лидера, а почти что отца, провожающего блудного сына. Рио, сражённый этой неожиданной капитуляцией и подавленный собственным горем, на секунду дрогнул. Ненависть и обида смешались с потребностью в утешении. Он медленно, неловко развернулся и позволил Берлину обнять себя.       В этот момент Берлин быстрым, отточенным движением обхватил его за затылок другой рукой. И прежде чем Рио успел понять что-то, почувствовал резкий, жгучий укол в шею.       Рио судорожно вдохнул, его глаза расширились от шока и предательства. Он инстинктивно схватился за шею, за место укола, и хотел отшатнуться от Берлина, но тот удерживал его.       — Тш-ш-ш, успокойся, мальчик мой, — Берлин не отпускал его, его голос стал густым и бархатным, пока Рио начинал слабеть на глазах, его тело теряло силу. — Всё уже позади. Просто расслабься. Тебе нужно отдохнуть. Всё это... этот кошмар... скоро закончится.       Рио попытался вырваться, но его ноги подкосились. Берлин мягко подхватил его, опускаясь вместе с ним на пол, продолжая свой ядовитый, убаюкивающий монолог.       — Вот так... Ты просто... очень устал.       Когда Рио полностью обмяк, его рука беспомощно соскользнула с шеи.       И когда Берлин, опустив безвольное тело Рио на пол. Поднял на Прагу взгляд. Она не отвела глаз. В её взгляде не было ни укора, ни страха. Он увидел в её глазах то, что и надеялся увидеть: молчаливое, профессиональное признание необходимости.       — Рио пусть отдыхает, — объявил Берлин, пока Хельсинки бережно переносил бесчувственное тело парня на диван в углу кабинета. — А вы все приступайте к работе.       Приказ прозвучал как щелчок выключателя.       Москва первым тяжело поднялся и, не глядя ни на кого, направился к двери. За ним, обменявшись краткими взглядами, потянулись Найроби и Денвер. Даже Хельсинки, выполнив свою миссию, молча удалился, его массивная фигура скрылась в дверном проеме.       Прага поднялась последней. Её движения были медленными, будто взвешенными. Она бросила последний взгляд на бледное лицо Рио, затем её глаза на секунду встретились с взглядом Берлина.       Она уже сделала шаг к выходу, когда его голос остановил её, прозвучав тихо:       — Прага. Будь добра, задержись.       Дверь прикрылась за последним ушедшим Хельсинки, оставив их в кабинете втроем: она, Берлин и спящий Рио.