Часть 26

      Берлин подошел к столу и плавно выдвинул стул в сторону Праги.       — Присядь, пожалуйста, — он взглядом указал на освободившееся место. Но она осталась стоять, скрестив руки на груди и не делая ни шагу.       — Прага, прошу, — он слегка свёл брови и чуть отвел голову, — я просто хочу поговорить.       Она резко закатила глаза, словно уступая назойливой просьбе, и опустилась на стул. Демонстративно закинула ногу на ногу, сохранив закрытую позу.        Берлин взял другой стул и придвинул его так близко, что их колени почти соприкоснулись. Он наклонился вперёд, положил локти на колени и на мгновение прикрыл глаза.       — Я сказала так, как считала нужным, — опередила его Прага, сразу взяв инициативу в свои руки. — Я могу понять чувства Рио, а твой поступок — нет!       Берлин открыл глаза и медленно выпрямился, откинувшись на спинку стула. Его пальцы, сцепленные в замок, лежали на животе, постукивая большими пальцами друг о друга.       Он пристально смотрел в глаза Праги, которая с холодной уверенностью держала его взгляд.       — Я не об этом, — он поднёс сцепленные указательные пальцы к своим губам, чуть сощурившись. Прага едва заметно заёрзала, будто ей что-то мешало, но на деле она пыталась сбросить с себя давящую неловкость. — Ты всё правильно сказала. Этот юнец мог натворить больших дел, если бы его никто не поддержал. Я знал, что ты так сделаешь.       Прага сглотнула. Она видела что-то непривычно обеспокоенное в его глазах. Но в её собственной голове был такой хаос мыслей, что разгадать его было невозможно. Она резко перевела взгляд на спящего Рио, лишь бы оторваться от пронзительного внимания Берлина.       — Но я сейчас не об этом, — он сделал паузу, тщательно подбирая слова, его взгляд изучал каждую черту её лица, каждую микроскопическую реакцию. Она же смотрела на него, не моргая, словно высеченная из льда. — Я понимаю, почему ты так сделала тогда... с револьвером Токио... Но я не стою того, чтобы ты подставляла под пулю свою грудь.       — Почему ты решил, что я сделала это ради тебя? — она резко вскинула бровь, но по коже пробежала дрожь. — Я сделала это ради команды. Токио бы все разрушила и пострадали бы все. И... она бы всё равно не выстрелила.       — Она спускала курок мне в голову, Прага! И не раз! — голос Берлина на мгновение сорвался на полтона выше, но он тут же взял себя в руки, понизив его до опасного шёпота. — Ты думаешь, тебя бы она пожалела?       — А с чего такая забота? — Прага резко подалась вперёд, её колено сильнее упёрлось в его. — Ты мне кто, чтобы указывать, что и как мне делать?       Она произнесла это с такой горькой убеждённостью. И прежде чем он смог найти ответ, её терпение лопнуло. Она подорвалась с места, как будто её оттолкнула невидимая пружина. Стул с грохотом отъехал назад.       Берлин встал следом, зеркально. Теперь они стояли буквально в сантиметрах друг от друга. Ей пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом.       — Я всё ещё главный по этому ограблению, — произнёс он тихо, но с непоколебимой властностью.       — Такой главный, что решил принять пулю в голову? Так ты решил? — её голос дрогнул, она чувствовала, как внутри всё закипает, поднимаясь к горлу комом ярости и обиды. — Ты же такой умный, который считает, что всё знает и делает правильно. Так флаг тебе в руки.       Вместо того чтобы отступить, она поддалась корпусом вперёд, закрывая и без того ничтожное расстояние между ними. Теперь её грудь почти касалась его. Лицо было так близко, что он чувствовал её прерывистое дыхание на своей коже.       — Хочешь правды? Твой брат попросил меня следить за тобой. И не так, как ты себе это представлял. Он хотел, чтобы ты стал управляемой марионеткой в моих руках, чтобы не наделал каких-то глупостей. Для этого я тут. Но знаешь что? — её голос сорвался, став тихим и надтреснутым. — Я устала... Устала бегать за тобой как за ребёнком, который только и делает, что сует пальцы в розетку и ждёт, когда же его ударит током.       Берлин медленно опустил взгляд, его глаза задержались где-то в области её шеи, словно он не мог вынести прямой встречи с её болью. В его позе не было отторжения, лишь тяжелая, неподвижная концентрация.       — Но знаешь, — продолжила она, и в её голосе, сквозь хрипоту, пробилась горькая, измученная нежность, — за всей этой игрой... я и правда начала что-то чувствовать. И мне казалось... я была так глупа, что думала, это взаимно.       Она замолчала, заставляя его услышать каждое слово.       — Я просто надеялась... Надеялась, что то, что было между нами, хоть что-то для тебя значит. Потому что твои речи, твоё поведение — это одни сплошные качели. То ты отталкиваешь меня, говоришь, что всё было просто развлечением, то смотришь на меня так... и говоришь так, будто я единственный человек в твоём мире. — Голос её дрогнул. — Где в этом всём ты? Настоящий? Скажи мне честно, хоть раз... хоть каплю... ты меня любил?       Берлин медленно поднял глаза. Они были прикрыты не до конца. Его пальцы непроизвольно дрогнули, прежде чем он окончательно замер. Он смотрел на неё, и в его взгляде было всё: и мука, и ярость, и та самая запретная правда, которую он не мог произнести вслух. Пальцы руки бессознательно потянулись в её сторону на сантиметр, прежде чем он силой вернул их на место.       Его губы чуть дрогнули, но остались сомкнуты.       Прага сжала губы так, что они побелели. В её глазах погас последний огонёк надежды, оставив после себя лишь холодный, безжизненный пепел.       — Я так и знала, — прошептала она, и в её голосе не было ни злости, ни упрёка. — В тебе нет ничего, кроме твоего эго. Ты не умеешь чувствовать. Но я себя слишком ценю, Андрес, чтобы выпрашивать любовь.       Она отступила на шаг, и её тело, секунду назад такое напряжённое, обмякло от усталости.       — Хочешь, чтобы я от тебя отстала? Хорошо.       Она повернулась к двери, её спина была прямая, но плечи выдавали непереносимое напряжение.       — И ты прав, — она выдохнула, и это был звук ломающейся внутри чего-то важного, — мне действительно так будет легче.       Берлин тяжело выдохнул, запрокинув голову и уставившись в потолок. Потом его взгляд, медленный и усталый, опустился на спящего Рио. Хрупкая фигура мальчика казалась сейчас воплощением всей той хрупкости, что он так яростно отрицал в мире и в себе.       Прага, не глядя ни на кого, стремительно вышла. Резкий звук распахивающейся двери, едва волной не ударил Найроби в лицо.       Та, подняв бровь, проводила Прагу взглядом, а затем перевела его на Берлина. Тот стоял лицом к ней, плечи были неестественно напряжены. Его пальцы непроизвольно сжались. Он все еще мысленно был в том диалоге.       Шаги Найроби заставили его вернуться в реальность. Он бросил коротко, будто отрубая:       — Присмотри за ним.       Он уже направлялся к выходу, будто ему невыносимо было находиться в этой комнате, насквозь пропитанной болью.       — Я сиделкой не нанималась, — её голос прозвучал резко, как щелчок затвора. — Как и вечно терпеть чьи-то напускные речи.       Она быстрыми шагами подошла к нему почти вплотную, бросая вызов его спине.       Берлин не оборачивался. Он только задрал голову вверх, чувствуя, как внутри всё закипает, сжимаясь в тугой, болезненный комок. Закрыв глаза, он сделал глубокий вдох, пытаясь подавить в себе эту бурю.       — Я не Прага, которая будет вечно со всеми сюсюкаться и жалеть каждую подбитую собаку. — Найроби выпалила, словно давно держала это в себе. — Я встала на твою сторону с Рио лишь за тем, чтобы конфликт не перерос во что-то большее.       — Спасибо, — Берлин чуть повернул голову, прислоняя ладонь ко лбу, словно пытаясь вдавить обратно нарастающую боль. — Я тронут. Это очень мило с твоей стороны, так за всех переживать.       — Знаешь, за кого я переживаю? За Профессора. Вот только его здесь нет. — она с вызовом обошла его и встала напротив, перекрывая ему путь. — И руководит здесь всем он, а не ты.       Голос Берлина был уставшим, выдохшимся. Он выдавливал слова нехотя, только потому, что этого требовала ситуация.       — Профессор создал идеальный план. И мы будем ему следовать, не уклоняясь от него.       — Но мы уже отклонились! Ты отклонился! — она повысила голос, и эхо разнесло её слова по кабинету. — Ты сдал Токио полиции! Здесь каждый считает это безумием, но молчит! И только Праге хватило смелости сказать тебе это в лицо. Но я теперь тоже не намерена молчать! Не ты ли вещал, что твой "этический кодекс" не позволяет сдавать своих? Но именно это ты и сделал! Ты сдал Токио! И сейчас она в ярости, и уже наверняка сдаёт полиции всё, что знает! И, возможно, спецназ уже копает тоннель, чтобы добраться до нас!       По взгляду Берлина было видно, что ему это всё осточертело. Её слова бились о него, как о каменную стену.       — Я запишу твои слова в книгу жалоб и предложений и непременно передам своему секретарю, — его голос стал опасно тихим и язвительным. Он сделал шаг вперед, заставляя Найроби инстинктивно отступить на полшага. — Но вот чего-то я не припоминаю, чтобы мы переизбирали командира группы. И значит, пока Я здесь главный. А ваше дело заткнуться и следовать плану без исключений и обсуждений!       Он резко выдохнул, взял себя в руки, и его черты вновь стали маской холодного контроля. Он посмотрел на Найроби сверху вниз, и в его глазах читалось не просто раздражение, а предупреждение.       — И если ты не хочешь закончить как Рио, — он кивнул в сторону спящего юноши, — или как Токио в полицейском участке, то я настоятельно рекомендую тебе выпить успокоительное.       С этими словами он резко развернулся и вышел из кабинета, не дав ей возможности на ответ. Дверь с оглушительно захлопнулась. Найроби непроизвольно вздрогнула и на мгновение застыла. Затем её взгляд, смягченный внезапной волной усталости и безнадежности, медленно перевелся на Рио.       Прага все еще на эмоциях после разговора с Берлином поднялась наверх, где заложники паковали деньги. Она зашла к ним резко, и первое, что бросилось ей в глаза — они перешептываются, перебрасываясь быстрыми, скрытыми взглядами. В её и без том взвинченном состоянии это было последней каплей. Она не была в духе для спокойных диалогов.       — Что-то я не поняла, — она направила ствол пистолета в их сторону, и сухой звук предохранителя щёлкнул, — кто вам разрешил разговаривать? Либо вы работаете молча, либо эта пуля попадет в того, кто так не считает!       Все заложники тут же выпрямились. Переглянувшись в немом ужасе, они молча, с удвоенной скоростью, принялись за дело. Только Артуро, бледнея, заёрзал на месте, пробормотав что-то несвязное. Но пронзительный взгляд Праги на него заставил его смириться.       Прага с раздражением отодвинула стул и уселась напротив них, положив руку с пистолетом на стол. Её пальцы нетерпеливо барабанили по рукоятке. Она медленно провела взглядом по испуганным лицам, и только сейчас среди них увидела Кристиана.       Она подняла пистолет и несколько раз резко постучала им по столешнице, заставив всех вздрогнуть.       — Ты... — она направила ствол прямо на него, — да-да, ты... Идешь за мной.       Не спуская с него глаз, она кивком велела ему выйти первому и следом вышла сама, намертво захлопнув дверь. Она отвела его за угол, в глухой торец коридора, где их точно никто не мог услышать.       — О чём они там шепчутся? — тут же набросилась она, впиваясь в него взглядом. — И почему я до сих пор не в курсе?       Прага была настойчива и предельно собрана. Она хорошо помнила, чем закончился прошлый сговор заложников, и не собиралась допускать повторения.       Кристиан лишь едва заметно усмехнулся.       — Ну, во-первых, — он язвительно приподнял бровь, — как мне известно, докладывать я должен Берлину, а не тебе. А во-вторых, ничего важного они не обсуждают. Всего лишь спорят, кто как потратит тот миллион, который им достанется.       Прага сощурила глаза. Для неё это объяснение казалось натянутым и подозрительным. Она всматривалась в его лицо так пристально, будто пыталась прочесть каждую скрытую мысль, проникнуть в самые потаённые уголки его сознания.       Но в этот момент снизу донёсся оглушительный лязг — громкий, резкий удар металла о металл, который, словно взрыв, разнесся по всем залам Монетного двора.       — Не спускай с них глаз! — Прага бросила на Кристиана колкий, полный подозрения взгляд, и, развернувшись, бросилась вниз на звук.       Внизу, у лестницы, возникла неестественная тишина, которую пронзил громкий, нарочитый стук металлического оружия о перила. Все взгляды резко метнулись к источнику звука.       Наверху лестницы, шатаясь, стоял Рио. Его лицо было бледным, а глаза горели лихорадочным блеском.       — Ну что, заложники! — выкрикнул он, и его голос, хриплый и срывающийся, эхом разнесся по залу. — Как вам думается о своём будущем миллионе евро? Хорошо спится с такими мыслями?       Денвер, дежуривший внизу, сделал пару шагов вперед, сжимая в руке оружие. Его лицо исказилось от непонимания и ужаса.       — Ты что творишь, тупой идиот? — прошипел он сам себе под нос.       — Вы можете продолжать копать! — продолжал орать Рио. — Но знайте: никто никогда вам его не отдаст! Это была ложь! Ложь, чтобы вы молча, как послушные овечки, работали на нас! Такая же ложь, как и освобождение других заложников! Это всё — ложь! Правда в том, что тех, кто выбрал свободу, сейчас держат в хранилище, прикованными к трубе.       В этот момент из кабинета стремительно вышел Берлин. Его острый взгляд мгновенно оценил обстановку: заложники, поглощавшие слова, и Рио на лестнице, сеющий хаос. Лицо Берлина стало каменным.       — Это был хитрый расчёт, — его голос, холодный и режущий, прозвучал громче криков Рио, — чтобы сделать вас покорными. Чтобы вы не просто подчинялись, а делали это с улыбкой, веря в свою награду. Чтобы ни у кого даже мысли не возникло ослушаться!       Берлин стремительно направился к лестнице. Рио, увидев его, тут же вскинул и наставил на него оружие.       — Я прав, же, сеньор Андрес де Фонойоса?! — закричал Рио, и в его голосе слышались истерика и торжество. — Нам ведь не нужны непослушные заложники?       В этот момент на площадке появилась Прага, запыхавшаяся от быстрого спуска. Однако её путь преградила Найроби, которая резко выставила перед ней винтовку поперек и решительно качнула головой, давая знак не вмешиваться. Прага замерла. Её глаза были расширены от ужаса, а пальцы судорожно вцепились в комбинезон.       Берлин, не обращая внимания на направленный на него ствол, сделал еще шаг.       — Ты закончил? — спокойно, выдержанно спросил он.       — Нет! — взревел Рио, смотря на Берлина, но говоря заложникам. — Мы не пойдем через тот тоннель, который вы копаете! Мы выйдем через тот, что ведет прямо в хранилище! Мы...       Он не успел договорить. С оглушительным, тупым хрустом Хельсинки, подкравшись сзади, нанес ему сокрушительный удар по голове. Рио беззвучно рухнул на колени.       Берлин медленно склонился над юношей.       — Это предательство, Рио, — произнес он ледяным голосом, — Такое не прощается.       Хельсинки, не выражая никаких эмоций, подхватил Рио как котенка за шиворот и легко поволок за собой.       — Идем, — прорычал он хриплым басом, унося источник скандала вглубь здания.              Этот поступок Рио не остался без наказания. Теперь он стоял в углу большого зала, возле гигантских рулонов бумаги, с наручниками за спиной. Мощная рука Хельсинки тяжело лежала на его плече, не оставляя ни шанса сбежать.       В полной тишине раздались медленные, нерасторопные шаги. Берлин вышел и встал ровно напротив Рио.       — Знаешь, в чём парадокс, Рио? — Берлин сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Его голос был тихим и усталым. — Токио будет молчать в участке, чтобы не сдать тебя. А ты... ты просто маленький, истеричный сопляк, который не понимает, что творит. И это — позор. Поэтому ты исчезнешь так, что Токио даже не узнает, куда ты делся.       — Что ты собираешься делать? — выдохнул Рио, и в его голосе сквозь отчаяние пробивался вызов.       — То, на что ты так упорно напрашивался, — безразличным тоном ответил Берлин и поднял пистолет, проверяя патроны у себя перед лицом. — Я тебя казню.       Этого Рио точно не ожидал. Он был готов к избиению, к тому, что его, как и Токио, сдадут полиции, но не к холодному расстрелу. Его лицо моментально побелело, как бумага позади него.       Берлин развернулся и начал отмерять медленные, размеренные шаги, будто высчитывая расстояние для дуэли.       — Ты действительно слетел с катушек, — продолжил он, глядя куда-то в пространство. — Я не могу позволить тебе уйти, но и остаться здесь ты не можешь. Твоё предательство не оставляет мне выбора.       Он резко развернулся и наставил дуло прямо в грудь Рио. — Ну что? Будут последние слова? — в его голосе не было издевки, лишь холодная, административная процедура.       В этот момент на балконе второго этажа появилась Найроби.       — Берли-ин! — рявкнула она. — Какого хрена ты творишь? Опусти ствол!       Она тут же навела на него винтовку. Следом появился Денвер и встал рядом, его оружие тоже было направлено на Берлина. Чуть позади них, в тени, возникла Прага. Она не поднимала оружия, а просто смотрела на всё это с ледяным, пустым взглядом.       Берлин упрямо держал пистолет, направленный на Рио. Пистолет, всегда был продолжением его воли, но тут вдруг стал чужим, тяжелым куском металла, который вот-вот вырвется из ослабевающих пальцев. Болезнь, что медленно парализовывала его мышцы, никогда не давала о себе забыть. Сейчас, в момент наивысшего напряжения, — пальцы немели, и ствол подрагивал, не слушаясь.       — Вы серьёзно думаете, что я стану вас слушать? — прошипел Берлин, обращаясь к балкону, но не отводя взгляда от Рио. — К сожалению, демократия в таких вопросах приносит одни убытки. И я сделаю то, что должен.       — Хватит этого бреда, Берлин! — крикнул Денвер. — Мы все устали и все на взводе! Прекрати дурить!       Наступила тягучая тишина, в которой было слышно лишь прерывистое дыхание Рио.       Берлин медленно поднял глаза на лестницу, на троих человек, ставших его оппозицией: Денвера и Найроби с направленными на него стволами и Прагу — безоружную, но своим молчанием, которое страшнее любого оружия.       — Денвер, Прага, спускайтесь туда, — скомандовала Найроби, кивнув в сторону зала. Денвер тут же бросился вниз. Прага же, словно приклеенная, осталась стоять на месте.       — Берлин, отпусти пистолет, или тебе будет очень больно, — голос Найроби стал низким и опасным. — Видишь ли, нас, женщин, бесит, когда с нами ведут себя неправильно. Да, Прага?       Но та лишь смотрела на Берлина. Её взгляд был пустым.       Берлин поднял глаза и встретился с её взглядом. Его рука дрогнула сильнее. Прага едва заметно, но очень чётко покачала головой, прикрывая глаза. Она развернулась, чтобы уйти.       Она уже сделала пару шагов, как за её спиной грянули три выстрела подряд. Прага вздрогнула и застыла в ступоре. Резко обернувшись, она увидела, что пули впились в рулон бумаги в сантиметрах от Рио. Берлин стоял, опуская дрожащую руку с пистолетом.       Не сказав ни слова, Прага развернулась и ушла. Шла на звук. На тот самый настойчивый, пронзительный звонок, что продолжал разноситься по залам.              Она сняла трубку. В ушах еще стоял гул от выстрелов, а пальцы чуть заметно дрожали.       — Контрольный звонок, — раздался спокойный голос Профессора на той стороне провода.       — Ты где был все это время? — Прага тут же, без прелюдий, всадила в него вопрос, будто выстрел.       — Я был в Толедо. Это все часть плана, — ответил он, не объясняя подробностей. — Что у вас там происходит? Почему Токио в полиции, а Берлин чуть не казнил Рио?       Прага отвела голову в сторону, туда, где была установлена камера. Она сделала шаг вперед, прекрасно зная, что Серхио смотрит на неё в этот момент.       — Токио привязала Берлина к стулу и играла с ним в русскую рулетку. В ответ он сдал её полиции. — говорила она ровно, без пауз, — Рио на этом фоне свихнулся и выложил заложникам все наши планы. Здесь все сошли с ума. В этом дурдоме крыша едет даже у меня. Ты просил меня их контролировать? Так знай — здесь каждый творит, что хочет. И я последняя, кого они собираются слушать.       Она слышала, как дыхание Профессора на том конце провода стало тяжелее и глубже.       — А Берлин...?       Она выдохнула, и в этом выдохе было признание собственного поражения.       — Я провалила всё, Серхио, — тихо призналась она.       — Еще не все потеряно, Прага. У меня есть трудности, но они решаемы. Я прошу тебя, будь рядом с ним.       — Осло погиб, — выдохнула Прага, будто не хотела говорить о Берлине, — Заложники ударили его по голове, и рана оказалась несовместимой с жизнью.       Она услышала, как телефон глухо стукнул о стол. Профессор опустил трубку, не в силах сразу найти слова.       И в этой давящей паузе дверь кабинета распахнулась. На пороге стояли Берлин и Найроби. Прага подняла глаза. Её взгляд, полный усталой ясности, встретился с его напряженным взором.       Не говоря ни слова, и не отводя от него глаз, она медленно протянула телефон. Её жест был одновременно вызовом и передачей ответственности — раз уж он так любил всё контролировать.       Берлин на мгновение замер, изучая её лицо, пытаясь прочитать в нём то, что она не договаривала. Затем так же медленно, не сводя с неё взгляда, он сделал шаг вперёд, и его пальцы коснулись её руки, забирая трубку.       Он поднёс телефон к уху, всё так же глядя на Прагу, словно её лицо было экраном, на котором он читал ответы.       — Я так понял, тебе уже доложили о наших делах, — произнёс он, и его голос прозвучал на удивление ровно.       Из трубки, которую он уже держал у уха, донёсся голос Профессора, тихий, но твёрдый:       — Я вытащу Токио из участка. А вы постарайтесь сплотиться и быть единым целым.       И связь прервалась. Берлин медленно опустил руку с трубкой.       — Где Рио? — спросила Прага, не отводя взгляда от Берлина.       — Мы отвели его к заложникам, — отчеканил Берлин. — Теперь он один из них.       — Пошли, Прага, — резко вклинилась Найроби, разрывая тягучее молчание между ними. — У нас много дел.       Она бросила на Берлина короткий взгляд. В нём было всё: осуждение за только что произошедший фарс с казнью и презрение к его методам.       Прага кивнула Найроби, медленно, почти незаметно, и, развернувшись, направилась к выходу.