Глава 9 Клуб

      Утро проскользнуло в комнату мягким янтарным лучом, тюль мерцал золотой пеной. Сакура первой распахнула глаза и сразу поняла, почему тяжело дышать. Какаши лежал почти поперёк кровати, одна ладонь тяжело покоилась прямиком у неё на груди.       Она тихонько приподняла его запястье, чтобы высвободиться. Он спал спокойно, но серебристая прядь свесилась на ресницы. Сакура убрала её, слегка коснувшись губами его шрама. Тогда под ресницами дрогнул взгляд, чуть растерянный, как у человека, который всё ещё не уверен, где сон, а где реальность.       — Мне нравится, как ты выглядишь, — прошептала Сакура, любуясь хаотической картой засосов и царапин на его шее и ключицах.       Его уголок губ приподнялись, а рука уже потянулась к ее талии.       — А мне нравится, как ты стонешь… Хочу ещё раз услышать. — Голос только проснулся, хриплый, сияющий тёплой сталью.       — Ненасытный, — притворно пожурила она, приподнимая шею навстречу его губам. — Берёшь пример с меня?       Какаши склонился, коснулся поцелуем её пульса, задержался, чтобы вздохнуть аромат шампанского, кожи и чего-то теплейшего, что однозначно называлось домом.       — У нас сегодня что-то запланировано? — пробормотал он, едва отрываясь, а пальцы уже рисовали ленивые круги у неё на спине.       — Надеюсь, нет, — Сакура обвила ногой его бедро, переместилась ближе.       Одеяло съехало на пол, в комнате царил хаос ночи: разбросанная одежда, пустые кружки на тумбе, пустая коробка из-под клубники и гигантский заяц, спавший лицом в пол возле кресла. Какаши отметил взглядом плюшевого свидетеля, тихо рассмеялся:       — Кажется, у нас лишний зритель.       — Пусть учится, — фыркнула Сакура и царапнула его по прессу. — Воспитание с молодых лет.       Они снова без спешки соединились в поцелуе, не торопливой искрой страсти, а ровным, тёплым огнём. Ладонь Какаши скользнула вдоль её бока, по-новому бережно, словно проверял, всё ли на месте после ночной бури.       — Кстати, профессор, — прошептала Сакура, едва оторвавшись, — ты обещал по утрам кофе, а не проверки на выносливость.       — Обещал, — кивнул он, но вместо того, чтобы встать, навис над ней, собирая новый поцелуй. — Сначала сделаю так, чтобы твой кофе был действительно заслуженным.       — Тогда… пять минут, — сдалась она, смеясь и подаваясь ему навстречу.       — Пять минут? — отозвался он, притворно возмутившись. — Я запрашиваю как минимум час… Катастрофа.

***

      Капли душа давно перестали стучать, но в квартире ещё держался мокрый пар, смешанный с запахом жарящегося бекона. Какаши стоял у плиты босой, в одних джинсах, и в каждом движении плеч и лопаток играли полоски обеденного света, пробившегося сквозь жалюзи. Сковорода шипела, разбитые яйца аккуратно подплывали к кусочкам бекона, а на соседней конфорке булькал турецкий кофе.       Сакура, уже переодевшись в короткие шорты и просторную футболку, заправляла свежие простыни, собрала с пола опавшие лепестки пионов, и, проходя мимо кресла, усадила гигантского зайца за кухонный стол. Поправила его ухо и удовлетворённо кивнула. Пусть учится вести себя прилично за завтраком.       — Присматриваешь мне сменщика? — лениво заметил Какаши, не оборачиваясь.       — Тебе пригодится куратор, пока я буду допивать свои сто чашек кофе, — ответила она, устроившись спиной к столешнице и воруя клубнику с чашки. На щеках ещё держался лёгкий румянец, а в глазах сонный блеск после затяжной ночи.       Какаши переложил хрустящий бекон и яичницу на две тарелки, добавил пару ломтиков авокадо, бросил сверху щепотку рубленой зелени. Поставил на стол мисочку с уже промытой клубникой и, развернувшись, оперся спиной об столешницу, собирая руки на груди.       — Кофе остынет, — предупредил он мягко.       Сакура обвела взглядом его грудь, украшенную фиолетовыми пятнышками их ночных игр, и лениво прикусила еще одну клубнику:       — Но смотреть на повара интереснее, чем на кофе.       Какаши вернул себе довольную ухмылку:       — Если будешь любоваться слишком долго, он подгорит.       — Давай проверим, сколько времени займёт, — подмигнула она и наклонилась вперёд, чтобы поправить пояс его джинсов без ремня, нарочно медленно проводя пальцами по ткани.       Он поймал её руку, уложил себе на грудь:       — Сначала еда. Потом… любые проверки, которые душе угодно.       Сакура коротко засмеялась, и всё-таки уселась за стол. Какаши подал ей ложку омлета к губам. Тёплый желток и солоноватый бекон растаяли на языке, смешались с кислой сладостью клубники.       — Вкусно, — сказала она, уже жуя.       — Набирайся сил, — кивнул Какаши, подцепив вилкой второй ломоть бекона. — У нас впереди длинное воскресенье.       — Значит, план такой: завтрак, потом поцелуи, а потом мы будем лежать и читать? — прищурилась Сакура.       — Тогда я читаю тебе вслух, а ты считаешь, сколько раз я собьюсь на тебя и забуду про книгу, — предложил он, подмигнув.       Она потянулась через стол, поправила его волосы и коротко коснулась губами уголка его рта:       — Договорились. Но предупреждаю: счёт пойдёт на десятки.       Обед тянулся медленно, в уютной оранжевой тишине. Скрипели стулья, пузырился кофейный гейзер, а плюшевый заяц, свалившийся боком на стол, был немым свидетелем того, как капризы превращались в обыкновенное счастье — в сонные улыбки, запах свежеобжаренных зёрен и право не торопиться никуда до самого вечера.

***

      Ноябрь растянулся для них одним длинным, влажным от туманов между университетом и её квартирой. Утро начиналось с лекций, где профессор Хатаке цеплялся к мисс Харуно прилюдно. То закритикует формулу, то поднимет бровь над опущенными в протоколе запятыми. Каждая пара превращалась в маленький спектакль. Сакура уже не воспринимала эти уколы всерьёз, отвечала полушуткой и ловила в его строгом тоне почти неуловимую теплоту. Студенты решили, будто между строгим преподом и отличницей идёт бесконечная дуэль. На деле идеальное прикрытие, за которым пульсировала совсем другая игра.       После пар они встречались в его кабинете, где дверь была ненавязчиво приоткрыта, чтобы не потерять голову окончательно. Сдерживаться в кабинете становилось всё труднее, но даже щёлка не останавливала их от жгучих поцелуев. Ее диплом продвинулся к последней главе, расчёты выровнялись, графики блестели безошибочной логикой. Какаши, листая распечатку, однажды тихо признал, что кафедра вряд ли найдёт, к чему придраться, хотя тут же нашёл повод задержать её ещё на пять минут, поправляя формулировку, лишь бы успеть дотронуться до её губ.       Иногда профессор забегал в кофейню, и это выглядело, будто он подсел на эспрессо. На самом деле его тянуло к палитре Сакуры. Она готовила капучино, а он, принимая чашку, между делом касался кончиков её пальцев. Посетители подмечали, что у Хатаке новый любимый сорт зерен, хотя вкус кофе был здесь явно ни при чём.       Если выпадал общий выходной, город выключался. Утром они уезжали в Middle Town, покупали хлеб и фрукты на рынке, днём бродили по набережной с термосом глинтвейна, а вечером у нее дома готовили вкусный ужин. Укрывшись старым пледом, включали для фона какой-нибудь фильм и, не досмотрев до середины, тонули в поцелуях. Ночь проходила так страстно, что к утру Сакура прятала шею под шарфом, а Какаши надевал водолазку, скрывая карту засосов и царапин.       К середине декабря диплом был завершён, а их маленькая тайна подросла. Теперь это была не только страсть, но и тихая уверенность «мы — это мы». Зима подступала со всеми рождественскими ярмарками, но ноябрь они прожили, научившись воровать время друг у друга без угрызений совести. Кофе на переменах, правки в кабинете, редкие, но самые счастливые выходные за городом. Пока мир предполагал учебу и работу, они тихо составляли собственное расписание.

***

      Пятничная лекция по физколлоидной химии ползла медленно. Опершись щекой о ладонь, Сакура чуть не считала секунды до звонка, когда дверь распахнулась сразу дважды. Сначала появился профессор Намиказе вместе с деканом. Оба несли обязательную предрождественскую речь о коротких праздниках и скорой сессии. Коллоквиумы, допуски, списки экзаменаторов… Слова шли сквозь неё, оставляя в голове только одно: размяться бы… или проникнуть в 312-й и украсть у Какаши поцелуй на пару минут.       И тут Мэй ткнула ее в бок:       — Смотри, появилось самое приятное в этом семестре. Если не считать его тесты, конечно.       Сакура подняла взгляд. Профессор Хатаке действительно шагнул в аудиторию, сопровождаемый молодой секретаршей из деканата и стопкой бумаг. Он молча передал Намиказе пару подписанных отчётов. На миг их взгляды с Сакурой пересеклись, ничего лишнего, лишь привычное боковое касание зрачков, и едва заметный жар под холодной маской.       — Представляешь, если Хатаке появится на сегодняшней рождественской вечеринке в клубе? Будет костюмированная. Хоть бы он был в чёрном костюме, может, шуточный вязаный галстук красного цвета, бокал виски в руке… — Голос её становился бархатным ровно там, где фантазия пересекала грань дозволенного.       — Ага, — рассеянно кивала Сакура, сосредоточенно разминая карандаш между пальцами.       Она слишком хорошо знала, как будет выглядеть Какаши, в строгом костюме с бокалом, и, что куда опаснее, без всего этого. Ей нравилась идея запереть его с собой наедине и провести пятницу более интересным способом. Но если он всё-таки появится на вечеринке, стоило лишь одному бокалу рома опуститься в желудок, произойти одному случайному касанию в неоновом свете, и их секрет перестанет быть секретом. Он превратится в сенсацию, которую с радостью разнесёт вся кафедра.       Мэй тем временем строила планы:       — Нам нужно уговорить его прийти. Скажем, научная молодёжь должна подавать пример. Добавим латыни ради веса!       Звонок пронзил тишину, и студенты уже поднялись, когда кто-то заметил свежую веточку омелы, примотанную скотчем к дверной коробке. Шутливый подарок второкурсников. Профессор Намиказе, узнав ловушку, а может, сам ее и подстроив, хлопнул в ладони:       — Традиция есть традиция! Под омелой выход без поцелуя считается нарушением рождественской этики. Декан, прошу задать тон.       Старый декан хмыкнул, галантно подхватил секретаршу за локоть, провел под омелой, наклонился и оставил невинный чмок на её щеке. Аудитория взорвалась хохотом и аплодисментами. Студенты начали парой за парой проходить под веточкой, кто-то отделывался быстрыми чмоками, возлюбленные не стеснялись и целовались открыто, кто-то краснел и быстро пробегал под общий шум.       Мэй ухватила Сакуру за локоть и шепнула:       — Боже, это подарок судьбы!       И тут же подруга воспользовалась суматохой, подсунулась к профессору Хатаке почти вплотную, и когда ветка оказалась точно над их головами, зал взревел в унисон:       — Поцелуй!       Какаши на полсекунды прищурился, потом вежливо наклонился и хотел легко коснуться губами щеки девушки, но Мэй идеально повернула головой. Поцелуй вышел прямо в губы. Вокруг раздался довольный свист, а Мэй просияла, будто выиграла экзаменационный автомат.       Тут к омеле протиснулся Киба, крепко сжав плечо Сакуры.       — Смотрите, профессор Хатаке, как нужно! — ухмыльнулся он.       — И как же нужно, мистер Инузука? — спросил Какаши в коридоре, сунув руки в карманы и приподняв бровь.       Киба не упустил случая, а Сакура даже не успела оттолкнуть парня. Он наклонился и влажно, слишком уж демонстративно, впился в ее губы. Она резко отдёрнулась, глаза блеснули гневом.       — Ужасно, мистер Инузука, — сухо произнёс Хатаке, равнодушно скользнув взглядом. — По выражению лица мисс Харуно ясно, что ей это не понравилось, и она желает дать вам пощёчину. По лицу мисс Теруми вижу, что она бы не возражала получить второй поцелуй. Вы уверены, что сделали всё правильно?       Студенты прыснули смехом. Какаши кивнул профессору Намиказе, махнул рукой группе:       — Продолжайте веселье. Увидимся на сессии.       И, почти не задержавшись, направился к деканату.       Киба развёл руками:       — Как всегда, строгий педант! — брякнул он, обернувшись к Сакуре. — Но клуб ждёт, Харуно. Не пропадай.       Сакура лишь кивнула, скорее себе, чем ему. Щёки пылали не от поцелуя, а от непрошеной ревности. Какаши даже не обернулся, когда она вырвалась из рук Кибы.       Телефон зазвенел, едва Сакура вышла из корпуса. На экране высветилось короткое сообщение.       К.: «Киба поцеловал тебя, Сакура, и ты его не оттолкнула.»       Сердце ухнуло, но злость вскипела мгновенно. Пальцы застучали по экрану:       С.: «Да, и ты ничего не сделал.»       Резкий ответ пришёл без задержки:       К.: «Что я мог сделать на глазах у половины кафедры? Украсть тебя и запереть дома?»       Сакура почувствовала, как снова загорелись щеки, но теперь уже от раздражения.       С.: «Было бы лучше, чем отпускать остроты и делать вид, что тебе всё равно.»       К.: «Сарказм — всё, что могу позволить публично. Кабинет открыт. Выбор за тобой.»       Она дочитала, зажала телефон в ладони и сделала глубокий вдох. Открытый кабинет звучал совсем не как приглашение, а как лаконичная капитуляция. Никаких объяснений, никакого тепла. Только правила и осторожность.       Именно в этот момент Мэй, размахивая руками, появилось рядом:       — Харуно, ты идёшь? Билеты в клуб взяты, коктейли обещают тематические. Сай целуется лучше, чем Киба, клянусь! А как танцует…       Сакура не колебалась:       — Конечно, иду. Мне срочно нужен танцпол.       Телефон снова пиликнул. Какаши набирал ещё что-то, но Сакура щёлкнула беззвучным режимом и убрала устройство в карман. Пусть правила подождут. Сегодня вечером ей требовалась музыка погромче, огни поярче и как можно больше расстояния между ней и ровным, слишком холодным тоном профессора Хатаке.       Клуб Nightshade был окутан в тёмно‑фиолетовый свет, над баром раскачивались рождественские фонарики. Бас бил прямо в грудину, будто сердце сбилось с ритма и теперь сливалось вместе с динамиками.       Сакура вошла под вспышку стробоскопа и мгновенно стала центром притяжения. На ней было огненно‑красное платье в стилистике Джессики Рэббит: плотный атлас, глубокий вырез на спине, высокая щель на левом бедре. Ткань ловила свет, каждая пайетка чуть искрилась, подчёркивая тонкую талию и длинные ноги. Она собрала волосы в гладкий хвост, добавила графичные стрелки и тёмно‑вишнёвую помаду. Образ получился одновременно карнавальным и дерзким.       Одногруппники столпились у бара, поднимая бокалы с коктейлями и ромом. Киба в рогатой маске черта подал Сакуре шот зелёного абсента:       — За самую яркую звезду сегодняшней ночи. А может, за мою звезду? — подмигнул он.       Она пригубила, позволив алкоголю обжечь язык, и умело улыбнулась, но без обещаний. Ей тут же подали еще пару шотов. Бас выстрелил новой волной, она скользнула в толпу, оставив Кибу с фальшиво‑обиженной улыбкой.       — Даже не мечтай, — сказала она на прощанье.       То, что он всё‑таки получил, это сухой поцелуй в щёку, впитавший аромат её духов и развеявший его надежды на большее.       На танцполе вспыхивали световые лучи. Сакура двинулась в ритм, платье чуть разошлось в разрезе, открыв гладкое бедро. Вокруг мелькали костюмы ведьм, зомби и ретро‑астронавтов, но взгляд людей снова и снова возвращался к красному силуэту. Она смеялась, поднимая руки, будто стряхивала остатки дневной усталости после смены в кофейне, и ловила любопытные взгляды, не зацепляясь ни за один.       Сцена на секунду застыла, когда на балкон над баром вышел новый гость. Высокий, в простом чёрном костюме без маски, но клубный свет не позволял разглядеть лица. Сакура почувствовала этот взгляд затылком, обернулась, и бас снова накрыл её, отбросив догадку. Впрочем, лёгкое волнение разлилось под кожей, будто кто‑то невидимый стоял совсем рядом.       Алкоголь продолжал литься рекой, бармены размахивали бутылками, а Сакура кружила по танцполу, сияя словно огонёк в самой тёмной части клуба. Сегодня ночью всё внимание было её, но мысли ускользали к другому голосу, тихому и строгому, который точно не мог появиться из любой тени зала и сбить весь ее ритм одним словом.       Бас сдавил воздух, неон вспыхнул ярче, и вечеринка понеслась дальше, громкая, суматошная, а в эпицентре красным огнём горело её платье, напоминающее, что сегодня шанс перезагрузить свою голову.       Сакура давно привыкла к коротким комплиментам, поднятым бокалам, весёлым подмигиваниям. Но этот парень, тот самый, высокий, в обычном строгом костюме и едким запахом дешёвого рома, задержался слишком надолго.       Сначала он, подстроившись под ее танец, будто случайно коснулся её локтя. Сакура ответила вежливой улыбкой и шагнула в сторону, сливаясь с танцующей толпой. Парень последовал за ней. Вторая попытка и ладонь легла ниже талии, цепляясь за разрез платья на спине.       — Эй, малыш, два стежка и ты упадёшь от моих объятий, — прорычал он сквозь музыку, ухмылка блеснула в свете стробоскопа.       Она отодвинула его руку, стараясь не устроить сцену. Сердце ухнуло в живот. Стробоскопы плюс толпа равно никто ничего не поймёт. Она повернулась к барной стойке, но пара знакомых лиц одногруппников болтали, смеясь, держась спинами к танцполу. На их фоне мерцали гирлянды, заглушая всё, кроме собственного веселья. Ни один взгляд не ловил её тревогу.       Парень настойчиво обхватил её за талию, вдавливаясь ближе, чем позволял даже самый тесный танец. Пальцы скользнули по оголённой спине. Сакура резко развернулась, стараясь высвободиться, но гудящий бас и плотная толпа работали против неё. Каждый шаг назад встречал чужое плечо, каждый жест тонул в хаосе света.       — Отпусти, — почти прокричала она, стараясь перекрыть шум. Полуоборот, поисковый взгляд по залу. Какаши нигде не видно, да и откуда ему здесь взяться?, друзья по-прежнему заняты разговорами, бармен жонглировал шейкерами. Парня в костюме будто распирало от удовольствия наблюдать за её беспомощными попытками.       — Да ладно, красотка, расслабься! — голос хрипел над самым ухом, пахло спиртом и мятной жвачкой. Он крепче сжал её запястье, прижимая к собственной груди, пока вторая рука цепляла ткань платья.       Капли неона катились по шее Сакуры, грудь сдавило от паники. Мелькнула мысль: если закричу, всё сольётся с битом. Ещё рывок, но толпа расступалась неохотно, руки незнакомца удерживали как клещи. Она резко развернулась и надавила острым каблучком ему на носок. Он выдохнул ругательство, но схватил за предплечье ещё сильнее.       — Дерзкая? Мне такие нравятся еще больше, чем недотроги.       Между вспышками света к ней бесшумно приблизился высокий мужчина в плотном, почти театральном гриме. Бледное лицо, нарисованные скулы, тёмные тени вокруг глаз, капюшон на голове. Рука лёгким, но уверенным движением обняла её за талию и мягко, без резких рывков, отодвинула в сторону от настырного ухажёра.       Запах хвойного парфюма, едва уловимый, но такой знакомый… Ее пульс ударил в горло, но она лишь благодарно прикрыла глаза на мгновение, признавая спасительное присутствие.       Парень в костюме нахмурился:       — Эй, дружище, какого чёрта? Мы тут разговариваем!       И сделал шаг вперёд, будто претендуя вернуть добычу. Какаши медленно развернулся к нему, не убирая руки с Сакуры, и, по-деловому прищурившись, наклонился чуть ближе, ровно на полтона баса:       — Давай без разговоров. Девушка сказала нет.       Голос звучал глухо и спокойно, но в тишине под грохот баса угадывался металл. Парень расправил плечи, пытаясь показать, что не боится.       — Она ещё не всё сказала, — выплюнул тот, рука вновь потянулась к её запястью.       Какаши перехватил пальцы прежде, чем они ее коснулись. Захват был вежливым, но стальным, костяшки парня побелели, когда он чуть сжал ладонь. Лицо профессора оставалось бесстрастным, словно он передвигает штатив на паре, лишь глаза блеснули предупредительно.       — Ошибаешься, — тихо произнёс он. — Всё сказано.       Взгляд парня дёрнулся к их сцепленным рукам, оценил твёрдость хватки. Под гримом пробился лёгкий изгиб губ, больше похожий на тень улыбки охотника, чем на барную любезность. Парень вырвал пальцы, разом утратил убеждённость и отступил, бросив что-то нечленораздельное в музыку.       Какаши повернулся к Сакуре, его глаза смягчились. Она глубоко вдохнула и прижалась лбом к его груди, чувствуя, как напряжение, натянутое до звона, медленно спадает.       — Ты как? — едва слышно спросил он у ее уха, скользнув пальцем по её щеке.       — Цела, — выдохнула она, — спасибо… призрак. Что ты здесь делаешь?       — Не мог оставить тебя одну. Как знал, — ответил он, чуть коснувшись губами её виска.       — Может, потанцуем еще?       Она позволила руке скользнуть ему на плечо, голову опустила к ключице, простое, домашнее движение, но для них двоих среди толпы студентов почти дерзость. Бас продолжал гудеть, свет мигал, люди толкались рядом, а их шаги оставались медленными, будто музыка превратилась в тягучий шёпот.       Какаши крепче обнял, пальцы нашли вырез на спине платья, прохладой кожи обожгло нежнее огня. Сакура ощущала, как размеренно поднимается и опадает его грудная клетка, синхронизируя дыхание с её собственным. Ни одного слова, только движение в замкнутом круге, и клуб вдруг перестал существовать. Расплылись стробоскопы, пропали чужие и знакомые лица.       В мире остались лишь два пульса — его и её. Всё, что было до этого вечера, растворилось, всё, что ждёт за дверями Nightshade, отодвинулось. Сейчас только этот медленный танец. Одно‑единственное мгновение, когда не нужны ни роли, ни оценки, ни объяснения. Только они вдвоём, в красном вихре света и хвойном шлейфе.       Алкоголь тихо подталкивал Сакуру вперёд, стирая осторожность. Возможно, Киба снова перестарался с текилой, мешая коктейль, неважно. Сейчас существовали только крепкие пальцы Какаши на её талии и его горячее дыхание у самого уха. Сердце гремело в такт басу, а мысли плавились, как воск.       Сожми сильнее. Подойди ближе.       Она чувствовала себя раскрытой книгой, где каждая страница распахнута перед ним. Без секретов, без шансов спрятаться. Его дыхание сбилось, но он подчинился, ладони сомкнулись плотнее, притягивая её так, что между ними не осталось воздуха. Красная ткань платья натянулась на изгибах, спина почти коснулась его кофты, и Сакура ощутила, как весь внешний шум тонул где‑то на дне зала.       Мир размывался, как фотография в проявителе, оставляя резким лишь один кадр, их двоих, связанных этим медленным, плотным движением. Какаши склонил голову, губы скользнули к виску, и по позвоночнику прошла дрожь. На секунду ей показалось, что стоит попросить, и он бы поднял ее на руки, вынес из света, из толпы, из реальности вообще. И в этой мысли не было страха: только сладкое, смелое «да» каждому его следующему шагу.       Она развернулась к нему лицом, руки скользнули по его груди, цепляясь за ткань, как за что‑то единственное твёрдое в этом качающемся, хмельном мире. Его темные глаза были близко, слишком близко, и в них отражался неон, мелькал свет танцпола, растворяясь, как и всё остальное.       Сакура потянулась ближе, почти вплотную к уху, и прошептала, не громко, но с таким отчаянным жаром, что дыхание сбилось:       — Я хочу тебя, Какаши. Люблю. Люблю тебя…       Слова вырывались сами, словно прорвавшие плотину, которую она долго держала внутри. Сердце билось так сильно, что, казалось, он должен услышать не слова, а каждый удар в её груди.       Пусть бас заглушит. Пусть не услышит. Её губы дрогнули, глаза закрылись, но не от стыда, а от невыносимой искренности. Она не планировала. Не собиралась. Не рассчитывала ничего. Просто сказала. Потому что не могла больше молчать.       Потому что хотела, чтобы он знал. Или хотя бы почувствовал, даже если не ответит. Даже если завтра всё это станет тяжёлым шёпотом памяти.       Она наконец медленно выдохнула, с лёгким дрожащим облегчением. Наверное, он не расслышал. Музыка гремела, басы гудели так сильно, что даже её собственные слова едва отдались в голове эхом. И слава Богу… — подумала она, прикрыв глаза. Не потому, что жалеет. Нет. Просто, если он не услышал, значит, всё ещё можно оставаться на этом зыбком мосту между «можно» и «нельзя».       Какаши потянул её сквозь толпу к выходу. Скользнули мимо вспышки света, прозвучал взрыв смеха, громкий визг девушки в пластиковых рожках. Сакура обернулась на секунду. У бара Мэй махала коктейлем, Киба пытался спорить с диджеем, кто‑то танцевал на стойке, кто‑то пытался сделать селфи. Никто даже не заметил, что ее уводит какой-то мужчина в капюшоне. Успела быстро прихватить у гардеробщицы свое пальто, накинув его на плечи.       На улице пахло морозом, асфальтом и ночным ветром. Какаши не отпустил её руки, вытащил из кармана ключи и открыл дверь своего потрепанного пикапа у обочины. Сакура приподняла бровь, на лице скользнуло лёгкое удивление и искра весёлого интереса.       — Я уже и забыла, что он у тебя есть, — усмехнулась она.       Какаши бросил на неё быстрый взгляд без улыбки, но с тем самым молчаливым теплом, от которого внутри всё будто смещалось. Открыл перед ней пассажирскую дверь и коротко кивнул на сиденье.       — Садись.       Сакура скользнула внутрь, чувствуя, как ткань платья натянулась по бёдрам. Закрыв дверь, она повернулась к нему:       — Куда мы? Я не хочу домой.       Он уже устроился за рулём, завёл двигатель и, не глядя на неё, ответил тихо, но твёрдо:       — В новое место, где ты еще не была.       Салон пах старыми сиденьями и остатками его хвойного одеколона, а за стеклом текли размазанные огнями улицы. Он держал руль обеими руками, взгляд строго на дорогу. Ни музыки, ни слов, только шуршание шин по асфальту и мерный тик-так поворотников. Какаши перебирал в голове все недавние события. Ночной клуб грохотал басами так, что вибрация отдавала в ключицы. Он стоял в полумраке за колонной, у самого края барной стойки, лишь изредка двигаясь так, чтобы оставаться вне вспышек света.       Не пил. Даже воды не заказывал. Пальцы сжимались в кулаки в карманах, чтобы хоть чуть-чуть сбить зуд, который разгорался в висках, как только ловил её силуэт. Харуно. Красная точка на танцполе. Тонкое платье, блеск пайеток, открытая спина, смех и коктейли. Всё это было бы невыносимо, если бы не одно «но»: она смеялась не для него. Она ускользала сквозь чужие руки, фальшивые комплименты и абсент, который лился по глоткам так же легко, как её редкий смех, адресованный не тем.       Какаши услышал про эту костюмированную вечеринку ещё в четверг утром, студенты не слишком скрывали афиши. Весь день он держал язык за зубами. Пусть играет в эти свои дерзкие игры, пусть думает, что может дразнить. Но потом была эта чёртова омела. Этот ублюдок Киба, который вцепился в её губы. Этот поцелуй, от которого у него под кожей колотилась бешеная дрожь, не находящая выхода. Он написал ей тогда ещё кучу сообщений и ни одно не прочитано.       Когда Сакура не пришла к нему в кабинет, то он уже решил все сам. Собрал ключи от старого пикапа, снял часы, убрал всё, что могло выдать в нём профессора Хатаке. Наложил плотный театральный грим.: бледная кожа, угольные скулы, капюшон. Никто не посмотрит дважды. Никто не узнает.       Он мог бы подойти к ней сразу, но не стал. Пусть веселится. Пусть думает, что может раствориться среди чужих рук. Видел, как она смеялась у бара, как Киба с дешёвой ухмылкой подсовывал ей шоты. Видел, как какой-то парень в костюме стоял у балкона и смотрел на неё так, как будто уже держал её бёдра. Внутри всё сжималось в тугой узел.       Смотреть — можно. Танцевать — можно. Трогать — нельзя.       Когда этот тип двинулся за ней к танцполу и коснулся её локтя, Какаши почувствовал, как под ногтями колола сталь. Сердце забилось медленнее, чем бас, но гул крови под кожей бил громче любого динамика. Он двинулся за ними сквозь мерцающую толпу, не быстро, не ломая чужие танцы, но каждый шаг был отрезан от всего, что не касалось одного: она — моя.       Спасти её — не геройство. Это личное право. Это то, что держит его трезвым и опасным. Он видел, как этот ухажёр прижимает её к себе, как она вырывается, а потом её плечи дрожали, будто она впервые за ночь вспомнила, что игра закончилась и началась опасность.       Какаши всегда был терпеливым. Но не этой ночью. Не тогда, когда кто-то осмелился тронуть её так, как не позволено никому, кроме него.       Сакура сидела, сложив пальцы на коленях, чувствуя, как красный атлас ещё хранит жар танцпола. В голове шумел алкоголь, но мысли оставались удивительно чёткими, будто кто-то пролил холодную воду на раскалённый металл сознания. Всё это как побег в место, где безопасно. Где можно дышать. Где не придётся делать вид, что у неё не дрожат пальцы от пережитого.       Машина остановились у подъезда с коваными перилами. Двигатель стих. В тишине остался звук их общего дыхания. Какаши обернулся, пальцы всё ещё сжимали руль, будто отпускать, значит прыгнуть через грань.       — Мы здесь, — сказал он. Голос низкий, хрипловатый. Еще пока сдерживался, но внутренний зверь рвался наружу.       Она кивнула, ощутив, как алкоголь, тревога и желание смешались в один пульс. Смело, не распутно. Она открыла дверь, ночной воздух пах снегом и свободой.       Когда он протянул руку, она взяла её без колебаний. Холл дома встретил глухой тишиной, а новый лифт был узким, с тусклой дежурной лампой. Какаши первым шагнул внутрь, придержал двери ладонью. Кабина дрогнула и поползла вверх, наполняя тишину гулом тросов. Он старался держать дистанцию, руки в карманах, взгляд на панель этажей, но теснота лифта делала каждый их вдох общим. Хвойный парфюм смешался с запахом красного атласа и пролитого на шёлк текилы. Сакура коснулась плечом его рукава, он повернулся, скользнул взглядом по её лицу. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, может, спросить про клуб или про её слова под басом, но он не дал ей выдохнуть.       — Ты всегда знала, что я собственник, Харуно. Не притворяйся, что тебя это не заводит.       Голос прозвучал ровно, но в нём вибрировала сталь, подмешанная к едва сдерживаемому хрипу. Холодная панель ударила в лопатки, она едва подавила короткий стон. Его руки легли по бокам её талии через раскрытое пальто, пальцы сжали ткань платья чуть выше бёдер. Она вдохнула рвано, и этот звук — лучший ответ. Её плечи чуть прижались к металлу кабины, но бёдра сами двинулись к нему вперёд.       Какаши провёл пальцем по шву на её спине, чуть дёрнул тонкую ткань так, что разрез на бедре разошёлся ещё больше. Его нос коснулся её щеки, и губы почти коснулись губ. Дыхание смешалось. Она чувствовала, как он улыбнулся уголком рта прямо на её коже. Какаши почти поймал её рот, ещё сантиметр, ещё полслова, и в этот момент кабина мягко дёрнулась и остановилась.       Дзынь. Двери с лёгким шипением расползлись в стороны.       Тёплый коридор встретил их сонной тишиной. Какаши поймал ее руку, другой вслепую шарил в кармане джинсов, пока не нащупал связку ключей. Металл цокнул, замок щёлкнул неожиданно громко. Они почти одновременно перешагнули порог, стоило Какаши толкнуть дверь плечом, как та сама захлопнулась за их спинами, гасив остатки коридорного света. Квартиру заливал мягкий полумрак. Он медленно снял с нее пальто, не разрывая зрительного контакта, и отбросил его на спинку кресла. Ладонь легла на горячую кожу оголённой спины, там, где разрез платья расходился до поясницы.       — Ты пойдёшь это смывать? — спросила она чуть тише, с улыбкой в голосе.       Какаши снял капюшон, серебристые волосы тут же встали торчком, смахнул немного краски с шеи:       — Хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе вот так? — Он провел пальцем по своей скуле, и на кончике остался размазанный чёрный пигмент. — Потерпи ещё пять минут. Потом ты получишь всё, что хотела в лифте.       — Может, мне стоит войти в душ и помочь тебе побыстрее? — подразнила в спину.       — Не советую. Если зайдёшь, то из ванной ты уже не выйдешь, — коротко хмыкнул он, не оборачиваясь. — Можешь пока осмотреться.