10. Голос из тумана

Дни отдыха и тишины пролетели как один короткий, счастливый сон. Девушки проспали почти сутки, потом помогали на кухне, чинили свою форму. Галя даже заставила Аню сесть за учебники по тактике и навигации, на что та со вздохом согласилась, сетуя, что «сухие цифры портят ее тонкий слух». Они почти привыкли к этому подобию мирной жизни. Почти поверили, что так может быть всегда.   На утро третьего дня их идиллию прервал посыльный из штаба. - Товарищи лётчицы, вас срочно требует к себе майор Белов.   Девушки переглянулись. Тревога, ставшая за эти два дня почти забытым чувством, снова неприятно шевельнулась внутри.   В штабной палатке, как обычно, было накурено и напряжённо. Майор Белов выглядел уставшим и злым. Рядом с ним, над картой, склонился напряжённый капитан Штольман. Его присутствие сразу дало понять: случилось что-то серьёзное. Услыхав их шаги, разведчик поднял взгляд от карты. Аня мгновенно зарделась. Галя тихо хмыкнула. - Вызывали, товарищ майор? - чётко отрапортовала она. - Вызывал, Семашко, - Белов поднял на них тяжёлый взгляд. - Есть работа. Чертовски сложная работа.   Он ткнул пальцем в точку на карте, расположенную далеко за линией фронта, в районе болотистых лесов. - Сегодня на рассвете при возвращении с задания был сбит наш разведчик, капитан Луговой, позывной «Кондор». Лётчик жив. Он успел выпрыгнуть с парашютом. Приземлился примерно в этом квадрате. - Немцы его ищут? - спросила Галя. - Не просто ищут, - вмешался Штольман, не поднимая головы от карты. - Они прочёсывают весь район. Дело в том, что у капитана Лугового при себе была кассета с отснятой плёнкой. На ней - расположение резервных аэродромов Люфтваффе. Эта информация для нас бесценна, а для них - катастрофа, если попадёт к нам. Они поднимут на ноги все, чтобы найти его - живым или мёртвым. - Он выходил на связь? - спросила Аня. - Один раз. Полчаса назад, - кивнул Штольман. - Рация повреждена, сигнал очень слабый. Он сообщил, что ранен в ногу и прячется в болотах. И ещё одно.   Белов тяжело вздохнул. - Погода. Посмотрите.   Он указал на окно. За стеклом мир тонул в густом, белом молоке. С севера наползал туман - плотный, вязкий, какой бывает только здесь, в западных белорусских лесах ранней осенью. Видимость была практически нулевой. - Выслать поисковую группу по земле - долго и рискованно, немцы перехватят, - продолжил Штольман. - Посылать истребители на штурмовку вслепую - бессмысленно. Визуальный поиск с воздуха невозможен. - Так чего вы хотите от нас? - не поняла Галя. - Мы в таких условиях тоже ничего не увидим. Летать в таком тумане на По-2 - это гарантированное самоубийство.   Штольман поднял на неё свои пронзительные серые глаза. - Нам не нужен визуальный поиск, старший лейтенант. Нам нужен… другой подход.   Он посмотрел на Аню. - Капитан Луговой будет периодически выходить на связь, давая короткий сигнал. Его рация слишком слаба, чтобы ее запеленговали наши станции с такого расстояния. Но, возможно… - он сделал паузу, подбирая слова, - возможно, экипаж, находящийся в непосредственной близости, сможет уловить направление. Не по приборам. А… несколько иначе.   Все в палатке молчали. Белов смотрел на Галю с сочувствием. Штольман - с напряжённым ожиданием. Галя же повернулась к Ане. Она не спрашивала. Она просто смотрела на своего штурмана, и в ее взгляде был весь невысказанный вопрос: «Сможешь?».   Миронова на мгновение прикрыла глаза. Ее лицо стало сосредоточенным, она словно к чему-то прислушивалась. Тишина в землянке буквально звенела. - Я слышу его, - вдруг прошептала она так тихо, что ее едва можно было расслышать. - Не его рацию. Его самого. Ему страшно. И очень холодно. Он ждёт. Надеется…   Она открыла глаза, и в них была твёрдая, спокойная уверенность.   - Мы его найдём, товарищ капитан.   Галя выпрямилась. Страх перед полётом вслепую никуда не делся, но решение было принято. Год назад она бы покрутила пальцем у виска и отказалась от этой безумной авантюры. Но сейчас… сейчас она знала, что ее странный штурман не ошибается. - Разрешите выполнять, товарищ майор? - ее голос прозвучал ровно и твёрдо.   Белов смерил их долгим взглядом, потом махнул рукой. - Разрешаю. Но, Семашко… если почувствуешь, что не справишься, немедленно возвращайся. Не хватало мне ещё и вас там потерять. Ступайте.   Они вышли на лётное поле. Мир исчез. Аэродром утонул в тумане. Темные, горбатые силуэты самолётов едва угадывались в нескольких шагах, как доисторические чудовища. Влажный воздух пробирал до костей и пах мокрой хвоей и тревогой. Это было похоже на полет в никуда. Полет вслепую, в густое молоко, где земля и небо слились воедино. И единственным их компасом будет тихий голос девчонки, которая слышит то, чего не существует.

XXX

  Петрович, увидав их две упрямо бредущие сквозь туман фигуры, только крякнул и с силой вытер тряпкой и без того чистое стекло кабины. - Совсем девки страх потеряли, - проворчал он себе под нос, но так, чтобы и они услышали. - В такую погоду хороший хозяин собаку из конуры не выгонит, а они лететь собрались. Куда лететь-то? Не видно же ни зги. - Дело есть, Петрович. Важное, - коротко ответила Галя, начиная свой предполётный осмотр. Осматривать, по сути, было нечего. Самолёт был как ёжик в тумане, его контуры расплывались в трёх шагах, а влага оседала на металле и перкале крупными каплями. - Дело… - тяжело вздохнул механик, провожая ее взглядом. - Одно у вас дело - головы свои молодые под пули подставлять. Машина готова, командир. Прогрета. Моторчик шепчет. Только вы это… осторожнее. Земля-то она близко, хоть ее и не видать.   Когда девушки заняли свои места в кабинах, и Петрович захлопнул за Галей дверцу, она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Одно дело - летать ночью, ориентируясь по звёздам и приборам. И совсем другое - лететь в сплошной, непроглядной белой мгле. Здесь компас и высотомер были единственными друзьями. Но они не покажут дерево или холм, внезапно выросший по курсу. - Готова, штурман? - спросила она, и ее голос в тишине кабины прозвучал глухо. - Готова, командир, - ответила Аня. Ее голос был на удивление спокоен, почти безмятежен. - Не бойтесь. Туман - он как одеяло. Тёплое и мягкое. Он нас спрячет. - Главное, чтобы не навсегда, - пробормотала Галя и дала газ.   Взлёт был чистым безумием. Галя не видела конца взлётной полосы. Она вела машину по памяти, по внутреннему ощущению, считая секунды до отрыва, который должен был вот-вот наступить. Когда колеса оторвались от земли, ничего не изменилось. Белая мгла внизу, белая мгла вверху, белая мгла со всех сторон. Они летели внутри облака, как в бутылке с молоком. - Курс сто восемьдесят, - доложила Аня. - Набираем высоту триста метров. Идём ровно.   Галя вцепилась в штурвал, ее взгляд был прикован к авиагоризонту и высотомеру. Зеленоватое свечение приборной доски стало ее единственной реальностью. Она не видела ничего, кроме этих стрелок и цифр. Летела «по приборам» в самом буквальном, самом страшном смысле этого слова. Любое резкое движение, любая потеря концентрации - и они войдут в штопор, из которого в таких условиях уже не выйти.   Прошло десять минут. Двадцать. А они все продолжали лететь в этой бесконечной белой пустоте. Нервы были натянуты, как струны. - Ну что, Миронова? - не выдержала Галя, ее страх выплеснулся раздражением. - Слышишь что-нибудь? Или твой «приёмник» в тумане не работает? - Тихо… - прошептала Аня. - Дайте мне сосредоточиться.   Семашко замолчала, разозлившись на саму себя. Она слышала в наушниках только ровное, спокойное дыхание Ани, и это ее немного успокоило.   Прошла ещё минута, показавшаяся вечностью. - Есть, - вдруг сказала Аня. Ее голос стал другим - отстранённым, далёким, будто она говорила не с Галей, а с кем-то ещё. - Слабо… как будто комар пищит. Но я его слышу! Левее, командир. Градусов на десять.   Галя, уже не сомневаясь, плавно изменила курс. - Он там. Внизу. Ему холодно, и нога страшно болит, - продолжала Аня своим странным, монотонным голосом. - Он боится, что его найдут. Немцы. Они рядом. Я слышу их голоса. Резкие, напряжённые. И ещё… лай собак. Они ищут его с собаками.   У Гали по спине пробежали мурашки. Она не понимала, как Аня это делает, но картина, которую она рисовала, была пугающе реальной. - Мы успеем? - спросила Семашко, сама, не зная, зачем. - Мы должны, - просто ответила Аня. - Правее. Теперь чуть левее. Сигнал стал чётче. Мы почти над ним. Снижайтесь, командир. Очень осторожно. - Снижаться? Ты в своём уме? Мы же ничего не видим! - Снижайтесь, - настойчиво повторила Аня. - Иначе он нас не услышит. Нам нужно, чтобы он понял, что мы здесь. Что помощь близко.   Это было самое страшное решение в ее жизни. Галя медленно, по метру, начала снижаться в белую бездну, не видя ничего, кроме стрелки высотомера, неумолимо ползущей вниз. Двести пятьдесят. Двести. Сто пятьдесят… - Хватит! - сказала она, ее голос сорвался. - Ниже нельзя. Это чистое самоубийство. - Хорошо, - согласилась Аня. - Теперь делайте круги. Медленно. Чтобы звук мотора не уходил.   Они принялись кружить в этом молоке, словно слепые котята. Галя чувствовала, как по вискам струится холодный пот. Проклятье! Они совершенно беззащитны. - Он нас услышал! - вдруг радостно воскликнула Аня, возвращаясь к реальности. - Я чувствую! Он понял! Он сейчас даст сигнал ракетой! - Ракетой? - ужаснулась Галя. - Немцы же его сразу увидят! - Он должен! Иначе мы его не найдём! Командир, смотрите вниз! Будьте готовы!   И в этот момент прямо под ними белая пелена тумана на мгновение окрасилась в тускло-красный цвет. Короткая, отчаянная вспышка сигнальной ракеты, которую туман почти сразу сожрал. - Видела! - закричала Галя, чувствуя прилив дикого азарта. - Видела! Он прямо под нами! - Теперь уходим! Быстро! Набирайте высоту! - скомандовала Аня. - Немцы сейчас тоже туда двинутся!   Галя рванула штурвал на себя, уводя самолёт вверх, в спасительную высоту. Но было уже поздно. Из тумана прямо по курсу вынырнула тёмная, страшная тень. Верхушка огромной вековой сосны.   Времени на манёвр уже не оставалось…

XXX

  Времени не было даже на то, чтобы закричать.   Галя увидела тёмный, разлапистый силуэт дерева и в ту же секунду услышала оглушительный, тошнотворный треск. Это был звук, который она уже знала - звук рвущегося перкаля, похожего на раздираемую гигантом ткань, и сухого, хрустящего ломающегося дерева. Их левое нижнее крыло, как коса, срезало верхушку вековой сосны.   Самолёт дико тряхнуло и с чудовищной силой бросило влево. Потеряв опору, он начал стремительно заваливаться в штопор. Галя инстинктивно, на одних рефлексах, с силой, на которую только было способно ее тело, ударила по правой педали и до упора отдала ручку от себя, пытаясь выровнять падающую машину. - Держись! - это было все, что она успела выкрикнуть.   Искалеченный По-2, потеряв скорость, рухнул вниз. К счастью, они были уже невысоко. Биплан не вошёл в штопор, а скорее спланировал, как подбитая камнем птица, и с жутким скрежетом и треском врезался в болотистую, поросшую мхом землю.   И все же удар был чертовски сильным!   Голова Гали мотнулась вперёд и с глухим стуком ударилась о приборную доску. В глазах на мгновение взорвался красный фейерверк, и мир потемнел. Когда она пришла в себя, в кабине стояла оглушительная, неестественная тишина, нарушаемая лишь зловещим шипением пара из пробитого радиатора и тихим, жалобным стоном, который доносился из задней кабины.

XXX

- Аня! - Галя рывком отстегнула ремни. - Аня, ты жива? - Жива… кажется, - донёсся слабый голос. - Только ногу прижало. Сильно.   Галя с трудом выбралась из своей разбитой кабины. Самолёт лежал на брюхе, завалившись на сломанное крыло, словно на переломанную лапу. Второе крыло было неестественно вывернуто. Хвост задран вверх. Они упали… Но… все ещё были живы!   Вокруг замер дремучий, угрюмый лес. Вековые сосны и косматые ели, окутанные все тем же густым, молочным туманом, стояли, подобно молчаливой страже. Воздух был тяжёлым, пахло гнилью и застоявшейся болотной водой. Под ногами хлюпала коварная, вязкая жижа. Галя скривилась. Им повезло угодить прямо в болото, которое, возможно, и смягчило удар.   Утопая по щиколотку в топкой жиже, Галя двинулась к задней кабине. Аню зажало искорёженным шпангоутом - острый, рваный металл безжалостно впился ей в ногу. - Не двигайся! - приказала Галя. - Я сейчас.   Она навалилась на обломок всем телом. Адреналин придавал ей сил. Но коварный металл не поддавался. Галя, чувствуя, как острые края режут ладони, снова и снова давила на него, буквально рыча от напряжения. - Давай, Аня, попробуй! - крикнула она, напрягая все силы. - Помоги мне… хоть немного!   Аня, закусив губу до крови, чтобы не закричать, оперлась руками и медленно, по сантиметру, начала высвобождать ногу. Когда ей это удалось, обе девушки без сил откинулись назад. Штанина на ноге Ани пропиталась темной, густой кровью, обнажая рваную рану.   Галя помогла выбраться подруге. Она взвалила Миронову на себя, в этот миг став для неё и костылём, и щитом. Галя, сама едва стоя на ногах, шатаясь под непосильной ношей, почти волоком тащила на себе тихо стонущую от боли Аню, уводя ее подальше от разбитой машины, от этого смертельного маяка для немцев. Каждый шаг был пыткой. Ноги по щиколотку вязли в топкой, чавкающей жиже, которая, казалось, пыталась удержать их, поглотить навек.   Обычно такая лёгкая, быстрая, почти невесомая Миронова теперь стала невероятно, свинцово тяжёлой. Она была тяжёлой, как вся эта проклятая война, как горечь потерь, как ответственность за чужую жизнь. Семашко, стиснув зубы до скрипа, упрямо, зло, наперекор всему тащила ее на себе.   Наконец, девушки выбрались на более-менее твёрдую почву и обернулись. Их «ласточка», как когда-то шутливо назвала ее Аня, превратилась в искорёженную груду бесполезного дерева и металла, навсегда оставшись в этом проклятом лесу. - Ну вот, - с кривой усмешкой буркнула Галя. - Долетались. - Зато мы его нашли, - прошептала Аня. - Теперь главное, чтобы нашли нас. И желательно - свои.   Тут-то они и услышали звук, от которого кровь буквально застыла в жилах. Недалеко, сквозь туман, донёсся отчётливый, заливистый собачий лай. А потом - резкие, гортанные команды на немецком. Поисковая группа, предупреждённая вспышкой ракеты, была уже совсем близко.

XXX

- Быстро! - прошипела Галя. - Нужно спрятаться!   Она снова подхватила Аню, и они устремились вглубь леса. Туман, который чуть не убил их, теперь был их единственным спасением. Девушки упрямо продирались сквозь колючий кустарник, проваливаясь в холодную жижу едва ли не по колено, и при этом старались не шуметь. А яростный лай собак становился все ближе, преследуя их буквально по пятам.   И все же удача был на стороне Семашко и ее штурмана. Весь остаток дня они слышали отдалённые крики на немецком. Казалось, враги потеряли их и теперь бесцельно кружат у разбившегося биплана. К вечеру, окончательно выбившись из сил, девушки забились под вывороченные корни огромной старой ели, создавшие что-то вроде небольшой пещеры. Ане стало заметно хуже. Галя прикоснулась к ее лбу и грязно, по-мужски выругалась. Миронова горела огнём! Ее глаза лихорадочно блестели, а губы что-то бессвязно шептали. - Аня, Анечка, ты как? - Галя попыталась растормошить подругу. - Все хорошо, командир… - пролепетала та. - Тепло так… Марья Семёновна, не ругайтесь, я сейчас полы вымою…   Девчонка реально бредит. Галя с отчаянием закусила губу, понимая, что у неё нет ни лекарств, ни еды. Ничего. Одна плитка чёрного шоколада. И все! Стараясь отвлечься от мрачных дум, Семашко достала свой табельный ТТ. Проверила. Семь патронов. Потом вытащила пистолет Ани. Ещё семь. Итого четырнадцать. Галя сглотнула. Негусто против отряда с собаками.   Они сидели, не дыша, прижавшись друг к другу в своём тесном, пахнущем сырой землёй убежище. Болотный холод, казалось, проникал не под одежду, а прямо в кровь, заставляя зубы мелко выбивать дробь. Галя пыталась согреть Аню своим телом, но подругу бил сильный, лихорадочный озноб - ее тело сотрясала крупная, неудержимая дрожь.   Старая повязка на ноге Ани намокла и пропиталась кровью. Нужно было срочно что-то делать.   Не раздумывая, Галя подцепила пальцами ворот своей нижней рубашки. С резким, оглушительным в тишине треском рвущейся ткани она оторвала длинный лоскут. Холодный, мокрый воздух тут же обжёг ее собственную кожу, заставив вздрогнуть. Ткань в ее руках тоже была холодной и мокрой. Это была жалкая пародия на перевязку, но это было все, что у неё было. - Тише, Анечка, тише, милая, - шептала она, склонившись над подругой в почти полной темноте. - Сейчас, потерпи немного. Сейчас я все сделаю.   Ее неловкие, огрубевшие пальцы пилота, привыкшие к грубой работе со штурвалом и приборами, сейчас попытались быть нежными. Кое-как, на ощупь, она размотала старую тряпку и осторожно обернула рану свежим, хоть и влажным, лоскутом.   Галя сделала все, что могла. И этого было отчаянно, убийственно мало. Она снова крепко обняла дрожащую Аню, пытаясь согреть ее.

XXX

  Эта ночь осталась в сознании Гали, как самая кошмарная ночь в ее жизни. Бормочущая в бреду Анна. Скрипящий, живущий своей собственной жизнью чёрный лес. Лишь к утру, серому и неприветливому, Миронова немного успокоилась, забывшись тяжёлым сном. Семашко так и не смогла сомкнуть глаз, до рези в глазах всматриваясь в ночную мглу.   Утро не принесло облегчение. Лес вновь наполнился тревожными звуками. Заливистый лай приближался. Вот уже слышны голоса немцев, треск веток под их сапогами. Внезапно из тумана, буквально в десяти метрах от их укрытия, выскочила огромная, мускулистая овчарка. Она остановилась, задрала морду, и ее шерсть на загривке встала дыбом. Низкое, утробное рычание вырвалось из груди зверя.   Она учуяла их!   Галя медленно, стараясь не издать ни звука, подняла пистолет и сняла его с предохранителя. Холодный металл обжигал ладонь. Она знала, что выстрел - это верная смерть. Он тут же выдаст их. Но если собака залает…   Овчарка напряглась, открывая пасть, готовясь подать голос.