III. Дивьи люди

— И что мы знаем о нашем беглеце? — спрашивает Князь, когда мы медленно пробираемся через заросли. Этот лес на болоте мог бы выглядеть весьма невинно, если бы только нити густой черной слизи не свисали с гибнущих веток. Мы двигаемся медленно, стараясь ничего не зацепить, не позволить им коснуться одежды и уж тем более кожи. Рослому и крепкому Лису приходится сильно нагнуться, почти что обняв за шею коня, которому это крайне не нравится. Льдинка, которая едет с ним, вздрагивает, как обычный ребенок, когда большая черная капля падает с ближайшей ветки и шлепает по мокрой болотной земле. Хотя издалека эта поросль и выглядит как развешанные на кустах кишки, я совсем не чувствую смрада, только запахи леса: прелой листвы, перегноя, влаги. Мне приходилось такое встречать, но я не алхимик и до сих пор не знаю, животное это, растение, гриб или следствие какого-то природного магического выброса, поэтому не могу ответить Таволге на его настырные вопросы. Что меня напрягает, так это то, что слизь нельзя почуять, только увидеть. В который раз я задумываюсь, насколько стоит доверять своим глазам в подобных местах. — Я не знаю этого человека, — решает ответить Скопа. — Надо думать, он преступник, поэтому его хотят поймать. Но королевские сыскари никогда не бывали за Гранями, они просто погибли бы здесь. Вот они и нашли тех, для кого походы привычное дело. — Вы впервые ищете человека, а не артефакт? — спрашиваю я. — Да, — кивает Скопа. — Приказано доставить его живым, но… если он будет сопротивляться, можем взять его с боем, а там уж как повезет. Я так поняла, ученые не хотят, чтобы он добрался до старой эльфской столицы, и это наша главная цель. — Но они не прочь его допросить, — понимает Лис. — Ой, ебанись ты через плечо, не нравится мне это. — Какая разница, доставлять им артефакты или людей? — влезает Райко. — Вы же не задавались вопросами, как они использовали те колдовские штуки из храма? Эльфские скипетры? — Ну, для тебя-то, может, и никакой, — хмуро отвечает Лис, покосившись на Князя, и я снова чувствую между ними дрожь холодного воздуха. — Успокойтесь, — говорит Скопа, словно она тоже что-то ощутила. — Этот заказ особый, я на такие больше не соглашусь. Чем же он такой примечательный, Скопа не рассказывает. Она становится более отрешенной после ночного разговора — и я лишь надеюсь, что дело не в моих наивных, неумелых словах. Мне никого не приходилось утешать. Не так — пытаясь уговорить. Довольно развить росток надежды в сердце, направить свет, чтобы вспыхнуло нечто светлое, красивое. Но так играть с переживаниями атаманши мне казалось неправильным, и я клялся себе, что не стану зачаровывать чужие чувства. Чтобы не переиначить их, не исправить, как Грани пытаются править тех, кто попадается в их сети. Я не такой, как это место, я не буду подчинять их… Хотя отчего-то думаю, что мог бы. А еще это чтобы потом меня не могли обвинить в колдовстве. Беда в том, что иногда это выходит естественно, без всякого моего желания. Но, судя по мрачному выражению лица Скопы, здесь опасаться нечего: внушить надежду у меня не получилось. Она выглядит мрачнее — и уязвимее. Потрясающая работа, Юрай. Тревоги и воспоминания о погибшем отряде были у нее в голове, но это я вытащил их из глубины, я выволок их наружу, когда вторгся в ее разум. Я не должен был… — Должны же тебе были дать какое-то описание! — не отстает скучающий Князь. — Наверняка в глубинах Граней путешествует множество отрядов, так как нам определить, того ли мы взяли? — Он прав, — ворчит Лис. — Не помешало бы немного определенности. В том числе — по поводу того, на что этот чернокнижник способен! Я не встреваю в спор, но думаю, что поддержал бы их с Князем. Нам нужно знать, за кем мы идем. Это поможет мне выследить его, если придется. Чувства так же неповторимы, как отпечаток ноги, цвет глаз или волос — все те приметы, которые дают для обычного поиска. — Он исследователь, — говорит Скопа. — Не думаю, что он опасен для вооруженного отряда, иначе бы меня предупредили. Походы снабжает Университет, и в этот раз они не предложили ничего необычного. — Хорошо, что у нас есть свой магик! — фыркает Князь. Поддевать Таволгу — его излюбленное занятие. Благодаря ему я знаю, что Таволга не доучился в Университете последний год, пятый. Тот самый, в который перед студентами должны открыться настоящие тайны мироздания, подлинное колдовство. Я слышал, что студентов, переходящих на эту ступень, выбирает в ученики какой-нибудь из падших богов, которые еще могут своей волей дотянуться до земли, но мне кажется, что это сплетни и что у подвешенных богов куда больше забот, чем нянчиться с юными чародеями. Но ценным заклинаниям обучают самых стойких и талантливых, и выпускники могут и стихиями повелевать, и подчинять духов. Таволга, заваливший какой-то из теоретических экзаменов, не смог перейти на последний год. А значит, его попытка найти за Гранями что-то полезное для научной работы — не более чем отчаянное желание вернуться в Университет. Доказать, что он на что-то способен. Похоже, никто не уверен, что это сработает, но мы не говорим об этом Таволге, иначе у него не будет повода рисковать собой и вести заметки. И еще нам придется довольствоваться недоучкой, если дойдет до противостояния с чародеем. Прикрывая глаза и глядя изнутри век, я замечаю в мальчишке Исток, нечто яркое, красивое, как упавшая искра, сгусток огня. Но я ни разу не видел, как Таволга колдовал. От него не пахло магией, я знаю, какова она на вкус: соль, как в крови, ржа, как в железе, влага, текущая из десен и из уголков глаз. За силу платят кровью. Я… потерев лицо, я поворачиваюсь на голос Райко. — А я в детстве мечтал поступить в сыскное отделение. — Но, верно, будущему князю Пограничья это было недоступно? — уточняет Скопа. — Да, чтоб вас! Когда я сказал об этом матушке в возрасте семи лет, мне советовали поиграть дома и не ходить больше за стражниками. Якобы я их пугаю своими вопросами про отрезанные головы! Я не замечаю, как улыбаюсь. Глупо жаловаться на такую мелочь, когда многие страдают в холодных лачугах. После войны поля на юге остались сожженными и заваленными телами погибших. Голод бродит по горным деревням. Да и не очень похоже, чтобы Князь переживал о нынешнем своем положении, свободный, веселый и опасный. Ничуть не странно, что эта удивительная детская мысль очень у меня с ним складывается. Сыскное дело — почти охота. И тоже на людей, как Райко любит. — Флавиу Аргентари, так чернокнижника зовут, — говорит Скопа. — Вот и все, что мне известно. — Никогда не слышал, — дружно отзываются Князь и Таволга. Я пожимаю плечами. Льдинка не обращает внимания на нас, слушает вой ветра — или то, что шепчет за ним. — Я слышал, — неожиданно вклинивается Старый Лис. — Он когда-то… скажем, во времена моей молодости… был известным путешественником за Грани. Тогда каждый отряд отправлялся с колдуном. Аргентари значит серебряный. Он первым придумал использовать серебро против тварей Грани, талантливый был алхимик… — Был? — Он надолго пропал. Я думал, он давно уже в земле. Но Флавиу оказался куда более живучим… Мы не встречались, это только слухи, — признается Лис, — поэтому я тоже его не узнаю, даже если увижу. Позже я улучаю момент, когда мы спешиваемся и идем узкой тропой, чтобы подобраться ближе к Лису. Он ступает осторожно, стараясь не потревожить траву, и такого изящества не ожидаешь от человека, который выглядит как великан, способный с голыми руками победить в бою. Кажется, что от его шагов должен раздавать грохот, но нет… движение вкрадчивое, близкое к этим зарослям, к густому, седому туману. Неужели и он тронут Гранями? Избран ими? — Ты рассказывал про свое прошлое, — напоминаю я, идя рядом. Сложно подстроиться под медленные, неторопливые шаги Лиса. Его конь так же безразлично наклоняется, чтобы отщипнуть пучок серой травы, но Лис не одергивает его. Значит, хорошо знает, как безопасно себя вести. — Мы говорили про башни, — уточняю я, — и как их строили — ты упоминал это несколько дней назад. — Захотелось сказок послушать? Ну так пиздуй к Князю нашему солнечному, он тебе и не таких баек наплетет, а меня не отвлекай, — недобро смотрит Лис. Я вспоминаю своего деда, он пахнет табаком и овчиной, он сидит на крыльце кибитки и наблюдает, как я загоняю белое в черную ночь стадо, и… ох и крепко же он всегда ругался! — Да, конечно… Вот только я духолов, — говорю я, напоминаю себе: я — духолов, не мальчишка из гор, — а поэтому чую, что у человека на душе. Это видно так же хорошо, как и то, что ты сейчас хмуришься, а заодно мечтаешь меня обухом топора угостить. Он наверняка жалеет о прошлой откровенности, но этого я уже не знаю, только догадываюсь. К сожалению или к счастью, чужие мысли остаются мне недоступны. — И что ты угадал? — Я понял, что ты не лжешь, даже не собираешься. Или… по крайней мере… ты веришь в то, что говоришь, — не отступаю я. — Ты видел, как строили башни. Но это было многие столетия назад. Лис останавливается. Ненадолго опасная, обжигающая мысль проскакивает у него в голове, и я вижу ее на поверхности, как очертания большой рыбины под стоячей водой. Он думает, если я оступлюсь и упаду в зыбун, никто не докажет, что это Лис меня толкнул. Случайные смерти случаются за Гранями чаще, чем где-либо. Здесь часто умирают даже те, кто, казалось бы, приспособлен к походам. К счастью, я их проводник, без меня они не выберутся с болот, и старик это знает, поэтому руки его не двигаются. — И что с того? — Я предпочитаю знать, с кем путешествую. Здесь, по ту сторону границы, это может быть решающим для выживания. Ты правда видел или слышал рассказы от деда или прадеда? Доверие, убеждает нас Скопа. Мы должны сражаться вместе, потому что наш враг — все болото, Грани, которые щерятся на нас, когда мы заходим на их землю. Которые хотят присвоить нас. На самом деле Скопа многое не рассказывает своим людям, а те скрывают от нее свои тайны, и я понемногу постигаю правила этой игры. — Я видел, — вдруг признается Лис. — Я был там, и мой брат ушел с дивьими в лес, а я в тот день не вышел на стройку, спал. Потому и вспомнил, когда увидел ту башню… Надо было заткнуться. К нашим, в Пограничье, я как-то привык, а эта разрушенная больно напоминала недостроенную. — Проклятие приближалось медленно, но… ей многие годы! — Две с половиной сотни, не преувеличивай, — отмахивается Лис. Он пробует кочку перед собой мыском сапога, прежде чем наступить. Не боится поворачиваться ко мне спиной, продолжая разговор. — Не знаю, что произошло. Знаком с несколькими такими же, как я. Заклинания, которые при нас накладывали, что-то переменили. Когда замыкали башню, оставались только чародей из наших или из остроухих — и пара строителей, так, подай-принеси. — И с тех пор ты не стареешь? Не умираешь? — От времени — нет, но кровь из меня течет так же, как из всякого другого. Я не умираю, пока хожу за Грани, — поправляет он, почему-то точно уверенный, что именно проклятая земля поддерживает в нем жизнь. — А снести голову мне все еще можно, ну да умельцев пока не находилось. У меня было время упражняться, — скалится Лис, похлопывая по рукояти топора, висящего на поясе. Любопытно. Влияние не Граней как таковых, а тех крепких защитных чар, которые соединяют черные башни и не дают гнили распространиться на Семиградье. То, что бережет камень, сохраняет жизнь и бодрость и Старому Лису. И правда старому. Пытаясь представить, сколько ему лет, мне хочется по-мальчишески присвистнуть. Пожалуй, теперь не стану осуждать его за ворчание на «молодежь». Он-то имеет право. — Если ты связан с Гранями, то однажды придется здесь остаться, — предполагаю я. — Тебе-то что за дело? — снова хмурится он, не принимая мое беспокойство. — Может, тоже в проводники пойду! Буду у тебя отряды уводить. — Да я не о том… Говоришь, про Флавиу слышал? — А как же. Тогда все о нем говорили. Убийца чудовищ… — А вдруг он такой же, как ты? — Ну, не свезло нам тогда, — ворчит Лис. — Потому что чародей не станет тратить время на всякую хрень, он мог выучиться таким заклинаниям, что сделают его божеством. И мне не хочется с ним встречаться. Чародеи не живут дольше обычных людей, во всяком случае, мне это неизвестно, а Таволга никогда не заговаривал о бессмертии в числе тех причин, почему ему хочется вернуться в Университет. На это Лис кивает. Конечно, это еще ни о чем не говорит. Во-первых, могущество чародея могло позволить ему замедлить старение, но не сделать его вечным, как башни, как Лис; во-вторых, нередко детей называют в честь отцов или дедов, поэтому мы вполне можем охотиться не на знаменитого исследователя, а на его потомка — вот и разгадка, отчего Аргентари пропал. Иначе странно, зачем преследовать чародея, который столько сделал для изучения Граней. Если только не нашел что-то недозволенное. — А ну замри! — вдруг рявкает Лис мне на ухо. Ближе, чем когда-либо осмеливался. Мы выбираемся на склон небольшого холма и видим, что в прогалине под нами устроился другой отряд. Мы с Лисом тут же прячемся за большим пнем когда-то поваленного дерева. Слишком далеко, чтобы я мог обратиться к их душам, но мы видим движения под деревьями, нос щекочет запах дыма. Такой непривычный, неестественный для Граней, в которых нет ничего теплого и живого. Постепенно к нам за укрытием присоединяются остальные. Лошадей сторожит Таволга чуть позади. Потерять их страшнее всего: тогда точно не получится сбежать, прорваться наружу, к черным башням. — Подстрелить парочку? — мурлычет Князь. Мы даже не знаем, кто это, но он уже притягивает к себе винтовку. Я хмыкаю, не одобряю такой поспешности. — Мы не сможем их обойти, если будем спускаться с холма. Слишком хорошо просматривается склон, — размышляет Скопа. Ей тоже не хочется сталкиваться с другим отрядом. Но из-за спешки мы не можем позволить себе возвращаться и делать крюк. — Их пятеро конных, — пересчитываю, сосредотачиваясь на ощущениях. — Больше никого нет. — Вот только с нами двое детей, — сурово напоминает Лис. — Так что силы более-менее равны. — Эй! — говорит Таволга. Но замолкает, уставившись на тонкие пальцы, никогда не державшие ничего, что тяжелее карандаша. Мы ждем решающего слова атаманши, и я замечаю, что Скопа колеблется. Недавнее столкновение с наемниками показало ей, что никому нельзя доверять, и мы все еще не знаем, объявил кто-то награду за наши головы или тогда нам у озера просто не повезло. Если у кого и стоит спрашивать, то не у случайных прохожих. — Я схожу, — предлагаю, — смогу разобрать, если они врут. — Я с ним, — тут же говорит Лис. — Так хоть будем выглядеть повнушительнее. — А ты, Князь, остаешься в засаде, — велит Скопа, когда Райко тянется тоже. — И стреляешь, только если мы достали оружие! И никак иначе! И ни в коем случае не в нас! — злым шепотом убеждает Лис. Кажется, случаи были. Никто не улыбается. Райко изображает обиду на лице, играет, как всегда, но в волнении дергает себя за золотую серьгу в ухе. Он все-таки соглашается, протягивает мне нож рукоятью вперед, и я изумленно принимаю подарок. — Догадаешься, какой стороной бить? — Спасибо, я знаю, — сухо отвечаю, глядя на изящное оружие. Сталь странная, не цельный клинок — я замечаю серебряную сердцевину; дорогая игрушка, возможно, Скопа платит мне меньше. — Райко, это люди, а не чудовища. — Я бы не был так уверен… Грани умеют морочить. — А ты у нас духолов? — Хватит, — обрывает Лис. — Идем, коль не передумал… духолов. Мы спускаемся медленно, прогулочным шагом, чтобы нас заметили, но не посчитали наше появление нападением или угрозой. Лис не убирает ладони с рукояти топора, будто это каким-то образом поможет, если по нам начнут стрелять. Я знаю, что мне нельзя оборачиваться, чтобы не обнаружить остальных. Мне спокойнее знать, что Князь прикрывает мне спину, но я вдруг ощущаю от Лиса страх, пронзительный, как укол иголки, которую не замечаешь, пока она не вопьется в стопу. Пока не поднимется к сердцу. — Чего ты боишься? Думаешь, они могут напасть? — Не лезь ко мне в голову, — напоминает старик. — Прости. Я же говорил, что я не совсем могу этим управлять. — Князь — пизданутый мудак, и мне не нравится, когда он целится мне в спину, — отчетливо говорит Лис; мои пальцы тоже касаются рукояти ножа, — и только атаманша может с ним справиться. Но я не уверен, насколько хватит ей сил сейчас, после… нашей стычки с волколаками. Она расстроена из-за этого дела. Не хочу, чтобы он что-то испортил, вмешавшись. И теперь… я все чаще задумываюсь, что кто-то нас сдал тем наемникам. В этот раз все идет не так. Слишком много случайностей, чтобы просто списать это на невезение. Это зудящее ощущение я точно подхватываю от Лиса, лихорадку, потому что я не знаю, как было «раньше», как бывает «обычно». — Я ему верю, — просто говорю я. — Понимаешь ли, у всех бывают двойные мысли. Сильные духоловы умеют их различить — и это мучает нас, потому что люди испытывают слишком много одновременно. Нельзя быть только злым, или только грустным, или только радоваться. Все вместе — мера хаоса. А многие научились так хорошо притворяться, что и сами верят в то, что якобы чувствуют, пока истина отравляет их. — К чему ты клонишь? Что не можешь найти обмана в Князе? — В единственном из отряда. Его искренняя, хищническая жестокость может пугать, но во всяком случае он не притворяется и не скрывается. Когда мы оказываемся внизу, Лис выглядит еще более хмурым, и это, должно быть, моя вина. Я оглядываю людей, которые вышли нам навстречу, самый крепкий из них опирается на костыль — лубок на ноге выдает недавнее ранение. Но рядом с ним двое шустрых парней с саблями, чуть позади держится женщина с винтовкой — их стрелок. Она слишком близко, а значит, не настолько уж умна. Последний остается позади, и я не вижу, что он делает, но чую беспокойство. Несмотря на улыбки, в них нет и тени дружелюбия. — Доброго пути! — кланяется Лис. — Мы не хотели помешать, шли через болота. Ищем приюта, но навязываться не станем. — И вам доброго, — отвечает их атаман. Он снисходительно поглядывает на Лиса, и я чувствую его презрение, как обжигающий щеку плевок. Старики не ходят за Грани, им тут не место, потому что эти земли любят испытывать на прочность. Но Лис забрался далеко, и взгляд наемника выдает настороженность: — Чьи вы? Не поверю, что двое пеших могли пересечь эти болота. — У нас хороший проводник, — к моему изумлению, отвечает Лис. — Мы ходим со Скопой. Она с остальной частью отряда осталась за холмом. Мы разведчики. — Мы поохотились, собираемся возвращаться, — говорит атаман. — Меня зовут Красным Кабаном. Можете присоединиться к нам, пока мы не разминемся. — Кажется, слыхал, — охотно кивает Лис, у его слов легкий горький привкус лжи. Я думаю о многих обедневших дворянских родах; возможно, кабан когда-то был его гербом. Пока ему не пришлось рисковать собой, отправляясь в отравленные земли, чтобы добывать… — Это еще что за херня? Лис тоже замечает последнего из отряда. Парень наклоняется у большой клетки, на дне которой что-то… кто-то лежит. Я вижу очертания, тень. Оно не шевелится, и я не чую ничего, я не могу разобрать, там кто-то мертвый или без сознания, и я почему-то первым делом думаю про чернокнижника, которого мы разыскиваем. Возможно, я перехватываю мысли Лиса. — Товар, — бросает женщина-стрелок, встает между нами и клеткой, пытаясь загородить. — Ива, не надо, — отмахивается атаман. — Можете посмотреть. На болотах не на кого охотиться, если только… Я заглядываю через плечо Лису. Пленница кажется совсем тонкой и юной, ей едва ли дашь больше шестнадцати. Она обнажена, но перепачкана в земле и травяном соке, словно Грани пытаются укрыть ее от чужих глаз. Когда Лис наваливается плечом на решетчатую дверь, она даже не поворачивается ни на лязг, ни на ругань. Я вдыхаю запах влажной земли, исходящий от нее. — Вы дураки! — свистящим шепотом выдыхает Лис. — Ебаные дураки! Нельзя ее красть! — Она связана, и рот у нее заткнут, — говорит парень, присматривавший за ней. — Ничего она нам не сделает: ни петь, ни танцевать она не сможет! Мы все продумали… — Она — часть этого болота! Они чуют друг друга на расстоянии! — Он прав, — вмешиваюсь я. — Пока вы не навредили ей, но… Я думаю, что стоит отпустить дивью. Пока за ней не явились остальные. Вам не понравится оказаться в окружении хоровода. Ива медленно снимает винтовку с плеча. — Вы сами себя погубите, — убеждает Лис. — Они придут за ней, и тогда вас всех заберут. — Эй, атаман, она проснулась, кажись! Дивья сидит в клетке, глядя перед собой, и я замираю, сталкиваясь с пустотой. Она кое-как дышит ртом сквозь тряпку, потому что тонкие ветки с белесыми влажными цветами забивают ей ноздри, веточки вьются у ушей. Вены на ее тонких руках зеленые, как и ее глаза. Я с облегчением замечаю, что они стеклянные, прозрачные, а не черные от злости, как у Скопы. Это другое. Она всего лишь оболочка, в ней нет ничего человеческого, даже ничего животного, простейших мыслей, заурядных нужд. Я снова чувствую щекочущее прикосновение Граней, давление, и все это исходит от нее. В ней не больше живого, чем в деревьях, чья кора остается у нее на спине, чем в травах, что пробиваются изнутри. Взрощенные семена. Отданное дитя. Я моргаю, удивляясь, что уловил этот шепот, просачивающийся откуда-то из глубины земли, а потом Лис грубо отталкивает меня. Он взмахивает рукой, выхватив топор, блеснувший острием над нашими головами, и я слышу выстрел. Парень, стоящий рядом со мной, падает, хватаясь за горло и клокоча, брызги летят во все стороны, а я тут же бросаюсь на стрелка, заезжаю ей локтем в шею. Больше Князь не стреляет, потому что все вокруг приходит в движение. Ива хрипит, и я стараюсь не цепляться за этот звук, не погружаться в разводы чужой боли, потому что знаю, что замираю и становлюсь беспомощен. Ива вскрикивает, когда ей под челюсть вонзается нож Князя. Я слышу тяжелый замах и вязкий, скользкий звук удара топором. Лис успевает отсечь руку, прежде чем с ним сталкивается второй наемник. Они похожи с погибшим, возможно, родичи, и тогда понятно, почему вокруг полыхает горе, как лесной пожар. — Ах ты падаль! — рычит Кабан, сбивая меня тяжелым ударом. Голова гудит, как переполненный пчелами слов улей, слишком много боли и ужаса. — Решил украсть мою добычу? Ты, сукин сын? Мне достается несколько пинков под ребра, пока я пытаюсь подняться. Опьяненный своим превосходством, он даже смеется, когда я хватаюсь за саблю. Выпад рассекает воздух рядом с его головой. Он отскакивает, ногу не сломал, только потянул в лучшем случае, и смех его обрывается, сменяясь низким, звериным ворчанием. Я качаюсь, каждый вдох обжигает. В глазах пляшут черные пятна, но сквозь них я вижу, как Кабан рвет с пояса меч — короткий, с широким, мясницким лезвием. — Ну, попробуй, уебок! — сипит он. — Попробуй! Боковым зрением ловлю мельтешение: Лис, прижатый к развалившейся повозке, отбивается от второго брата. Мощный рубящий взмах. Резко приседаю, меч проходит над головой, и я, сделав пол-оборота, вкладываю в удар всю силу. Острие сабли вонзается ему в бок, под ребра, встречая на мгновение сопротивление кожи и мышц, а потом проваливаясь глубже. Кабан замирает. Глаза его округляются от недоумения, будто он не может поверить, что я осмелился причинить ему боль. Из его рта вырывается не рык, а хриплый, булькающий выдох. Я укладываю его на утоптанную землю и отзвуком различаю довольное, упоенное чувство, какое исходит от Граней. Может быть, мы просто приносим жертвы этой чудовищной земле. — Так ты неплохо умеешь драться, — говорит Скопа. Сбежавшая с холма, она совсем не тяжело дышит, темнота растворяется во внимательных глазах. Я медленно качаю головой, протягиваю руку, цепляясь за нее, чтобы подняться. Неловко отряхиваясь. Мне нужно оставаться в пределах своего раскалывающегося черепа, чтобы не зачерпнуть смерть, что нас окружает. Вовсе не из-за трусости я обычно держусь подальше от битв, а потому что осадок от них остается липкий. Лучше в болоте искупаться. — Это он себя переоценивал, за что поплатился, — бросаю я, надеясь, что это звучит достаточно героически, но Скопа ухмыляется, и я тоже сипло смеюсь, опираясь на нее и радуясь теплу. — Мы не хотели… — Знаю, — кивает она. — Жаль, что так вышло. — За Гранями никто не доверяет. — Как ты? — спрашивает она, намекая на прошлую битву, после которой я бродил бессонным по черной башне. — Не хочешь передохнуть? — Нет… думаю, я в порядке. Я был готов, что все закончится дракой. Предчувствие, — развожу руками. — Они не хотели, чтобы кто-то узнал, что они крадут дивьих. Надеюсь, это первая их добыча… — Они бы не провезли ее через границу, разве нет? — спрашивает Райко. Он тоже одаривает меня внимательным взглядом, но не выдает беспокойства, треплет за плечо. — Ладно башни, но проходные грамоты… — Не мне тебя учить, как подкупить стражу, чтобы отвернулась в нужный момент. — Взгляните! — восклицает Таволга, показывая на клетку. Он ловко огибает разбросанные тела, оказываясь у крепких прутьев. Лицо девушки все еще ничего не выражает, словно она не понимает, что на нее смотрят уже совсем другие человеческие лица. Так и дивьи для нас все одинаковы. Лес стирает различия: в ее лице мне видится то мать, то сестра, то Скопа… — А ну-ка отойди, парень, — говорит Лис. Он держится за бок и отталкивает меня прочь, а заодно сметает и Таволгу. Мне кажется, он нарочно рвет связь, догадываясь, как непрочна она между нами с дивьей — не чувства, но легкие ощущения. Клетку Лис открывает ключами, сорванными с пояса одного из наемников, и не успеваем мы ничего сказать, как уже окровавленное лезвие топора опускается на шею дивьи. Голова катится по земле, по белой щеке размазывается земля. Во рту все еще грязная тряпка. — Она не была опасна, — говорю я, едва ворочая языком. — Дивьи не нападают… — Нет, они просто своими плясками уводят в лес отчаявшихся! — рявкает Лис. — А иногда и просто тех, у кого сегодня плохой день. Ты думаешь, что с тобой этого не случится, потому что Грани еще не нашли для тебя ебаную отмычку! Это заставляет меня улыбнуться, как бы извиняясь: — Нам их всех не истребить. Пока есть хотя бы один танцор, это не остановить. И даже если срубить все головы, зов не угаснет, пока есть Грани. — Знаю, — говорит Лис, — знаю, блядь, но это не значит, что я буду терпеть такую дрянь у себя перед носом. И хватит об этом. Нам надо двигаться дальше. Он нехотя позволяет Льдинке осмотреть его вновь открывшуюся рану от волколачьих когтей. И совсем не замечает, что Скопа все еще с обнаженным оружием останавливается возле обезглавленной девушки, долго молчит. Это не я, слышу, хотя не могу этого знать, это не я, я не стану такой. Хочется коснуться ее, встряхнуть, случайно налететь плечом, но перекрещенные взгляды отряда останавливают меня. Это Райко может позволить вольности, но не скрытный проводник. — Их явно отправил не Университет, — отмечает Таволга. — Наверняка кто-то из богатеев, который захотел себе диковинную игрушку, — сипит Лис; от пальцев Льдинки течет жемчужное сияние, она легко касается его через повязку. — Если связать ей ноги, чтобы не танцевала, считай, обычная девка. Со всем причитающимся. — Это же опасно! — ужасается Таволга. Его наивность чистая, как стеклянный прицел Князя. К счастью, ему под суровым взглядом Скопы хватает ума не развивать отвратительную мысль Лиса. Но я чувствую, как нечто гадкое колется у него на языке. Льдинка зачем-то проверяет дивью, и спустя несколько мгновений я осознаю, что она убеждается не в том, что ей еще можно помочь, а в том, что она не встанет, не оживет и не очарует нас. Иногда лесные люди пробираются через границу там, где эльфское колдовство ослабевает, и они добредают до деревень Пограничья. Их шепот, втекающий в уши. Их влажные, дробные шаги по земле. Говорят, если один раз глянешь на хоровод, уже не возвратишься из-за Граней, и они прорастут внутри. — Я слышала, что некоторых удается вернуть родичам, излечить. Тех, кого еще не присвоил лес, — протягивает Скопа. — Кто знает, может, и ученым такой товар мог понадобиться. Может, если бы мы сумели поговорить с такими, как они… — Брехня, — снова вмешивается Лис. — Эти люди такие же безумцы, как те, которые отказываются хоронить своих покойников. Дивьи уже мертвы, они не люди! — Он прав, — негромко соглашаюсь я. Глаза у головы все такие же ясные, травяные. — Не с кем там было говорить, я клянусь.

***

Лис снова говорит, что нужно уходить, и мы не спорим. Я не чувствую пустых дивьих, от которых остались только человекоподобные оболочки, так же, как от выеденных стволов тоже что-то остается — что-то мертвое, но еще стоящее среди других деревьев. Это щекочущее чувство стоит назвать страхом, и оно принадлежит только мне одному. Я лишь мельком осматриваю одну из лошадей, которых мы выбрали среди скакунов Кабана. Они были привязаны, потому не сбежали, когда началась драка. Ничего, кроме легких, невесомых мыслей животного. Сам старик обшаривает седельные сумки, вытряхивая все, что может пригодиться: сушеная еда, бурдюки с чистой водой, спички, даже кисет табака, который присваивает Князь и принимается за самокрутки. Его не пугает возможное появление дивьих, напротив, судя по беззаботной улыбке, Райко не прочь на них посмотреть. — В приличных заведениях за то, чтобы взглянуть на голых девок, приходится платить, — замечает он. — Ну, да что с вас возьмешь. — Они женщины не больше, чем коряга, которая напоминает в ночи женское тело. Грани другие, мы не можем ими обманываться. А тебе просто нравится играть с огнем, — отмечаю я с настойчивостью, и Райко только поднимает руки, как бы сдаваясь, чиркает спичкой и протягивает мне вторую самокрутку: — Хочешь тоже сыграть? — Вы закончили? — свистит Скопа. — Плохо, что не спросили, не проходил ли здесь Аргентари. Он должен двигаться в том же направлении, что и мы, так? — Из-за среза у башни мы вышли севернее, чем рассчитывали, — спокойно поясняю я, вспоминая карту; возможно, выходит немного неразборчиво из-за самокрутки. Скопа нетерпеливо смотрит на Лиса, который с сожалением выворачивает последнюю сумку на землю. Какие-то тряпки. Райко протягивает самокрутку и Скопе, шутливо улыбаясь. Он замыкает, и когда мы немного отъезжаем от места стоянки, я оборачиваюсь и замечаю, что Князь отстал. Скопа тоже это видит, подзывает меня жестом и коротким, негромким: «Юрай!» Я знаю, что так будет, потому что ее колет беспокойство, но лицо остается бесстрастным. Только губы поджаты, шрамы белеют на щеке. — Съезди за ним, — негромко просит Скопа. — Ничего с Князем не случится, не пропадет, но мне не хочется здесь надолго оставаться. Найти его несложно, даже не приходится выслеживать. Райко остается неподалеку от брошенной стоянки. Стряхивает пепел на траву. Я подъезжаю поближе, гляжу на склон холма, где скапливается густой вечерний туман. Князь чего-то дожидается, и я догадываюсь, когда в зыби взметаются белые руки, рваные подолы — бледные тела дивьих людей двигаются под переливы музыки, которой нет. Шаг за шагом, круг за кругом. — Ты и правда их не слышишь? — Нет, — качает головой Князь, и есть в его усмешке нечто мальчишеское: — Посмотреть вот хотел. Убедиться, так ли страшно, как их малюют. Слышал я истории про людей, которые заклеивали воском уши, чтобы подсмотреть за дивьими, чтобы насладиться их танцами на полянах. Заканчивались те сказки печально, потому что зов — это нечто большее, потому что проникает он не в уши, а в самую душу, выворачивает ее, чтобы ты тоже пустился в пляс. Но Князь спокоен, он смотрит на них с интересом дворянина, заставшего дикие деревенские танцы — чуть насмешливо, но увлеченно. — Ты тоже не слышишь? — покосившись, спрашивает Князь, хочет узнать — каково оно. Или убедиться, что он не один такой. — Я умею от него отрешиться. Вой флейты, волчий вой. Я стараюсь не вслушиваться. Князь досадливо щелкает пальцами по самокрутке, снова стряхивая, но в этом нет такта, нет ритма. Собственная глухота злит его, а ведь кто-то посчитал бы ее благословением. Только и остается смотреть на изгибающиеся тела. Некоторые из них выглядят как ожившие деревья, другие — слишком похожи на людей, их увели недавно. Дивьи не нападают на людей, поэтому мы некоторое время смотрим на хоровод, не боясь, что на нас накинутся. — Может, они ее оплакивают? — предполагает Райко, поглядев на распахнутую клетку. Дивьи не приближаются, не пытаются ее тронуть, поднять, унести. Они своих не хоронят, потому что все Грани — это могила, ты просто уходишь в землю и врастаешь в нее. Но это удивительно трогательная мысль для Князя, и я даже усмехаюсь, услышав его слова. В том, как вскидывают руки к темнеющему небу, и правда есть что-то… мрачное, похоронное. Торжественное и красивое, и мне кажется, что Райко это поймет. Не посчитает меня безумцем, если я вдруг нечто такое скажу. Я не говорю; но от убежденности этой становится легче. — Они не умеют чувствовать, — напоминаю. — Они пусты, Грани забрали у них все. Люди, которые сюда ходят, боятся волколаков, или балауров, или мороев. Когтей и клыков. Но мне кажется, что лишиться всего гораздо страшнее. Стать ничем. Стать частью этого места, думаю я, раствориться между корней. Больше не принадлежать себе, не знать, что такое «я». Не быть — и даже не догадываться, что ты когда-то был. Князь недоверчиво улыбается; лошади притираются боками и тычутся мордами. Слишком много жизни в этом всем, чтобы он мог меня понять. — Возвращаемся, — говорю я, неосознанно вспоминая рубленые, решительные слова Скопы и подражая ей. — Иначе отряд будет волноваться.