IV. Иеле

Сначала я пытаюсь вернуть Князю нож, но он смеется и отказывается, скрестив руки на груди. Мне казалось, что с этим-то проблем не будет, мелочь же, поэтому я просто замираю, не зная, как убедить его. Думаю: ладно, он издевается. Как всегда. Но все говорит об обратном, и Скопа касается моего плеча, крепко сжимает пальцы. — Да брось ты, неужели тебе никогда не делали дружеских подарков? — говорит Князь. Я отвечаю, пожалуй, слишком серьезно: — И кто бы стал дружить с духоловом? — Ну почему же, — замечает Скопа. — Так даже удобнее. Никаких… недопониманий. Я вздыхаю. Возможно, заглянув в зрачки смерти на горном перевале, она и забыла, что такое страх, но обычно люди боятся, что кто-то узнает их чувства, прочтет их еще проще, чем книгу. Потому что написанные слова могут обманывать, но не наши ощущения. Не то, что делает нас людьми. — Это слишком дорого! — прибегаю к последней попытке я. Большим пальцем бездумно обвожу цветочную резьбу на рукоятке. Красиво — и части меня не хочется по правде расставаться с изящной вещью. За Гранями ты учишься носить с собой только то, что полезно, что может спасти тебе жизнь. Привыкаешь обходиться малым, и у тебя остается только то, чем можно сражаться, и то, в чем тебя могут похоронить. Мне не приходилось задумываться о стоимости вещей. Обычно мне платят серебром, иногда — золотом, когда нужно забраться глубоко за Грани, как сейчас. Но не подарками, достойными эльфского властеля. Райко пожимает плечами, как бы подсказывая, что для него это — ничто, прах, пыль. Корчащееся пламя костра играет на его перстнях с каменьями, на пряжках ремней, на серьге. Когда он лениво запускает пальцы в волосы, перебирая кудри, на них будто бы вспыхивает позолота. — Ему просто нравится ставить людей в неловкое положение, — сочувствует Скопа. — Ты привыкнешь. — Вовсе нет! — В тот раз, когда ты на зимний солнцеворот пригласил меня в свой дом и позвал танцевать? Сколько раз, думаешь, я представляла, как спотыкаюсь на глазах у вельможных гостей? — Я хотел смутить не тебя, а мать, так что прошу прощения, — отмахивается Князь. — Ей, кажется, в страшном сне теперь привидится, что я женюсь на военной, родившейся простолюдинкой. Это было забавно. — Женишься? Я пытаюсь представить комнаты, освещенные свечами, и начищенный пол, и Скопу… Еленче в платье с вышивкой по подолу — такое было у сестры, единственное дорогое платье в ее сундуках, а может, и на всю деревню, поэтому я не знаю других. Я воображаю улыбку, что оттягивает серебряный полумесяц шрама на щеке, делая ее… мягче. Точные шаги, резкие движения — танец, которого нет, но который стоило бы придумать нарочно для атаманши. И Райко, который, сам хищник, сумел бы ее поддержать. — Вот еще, только свадьбы мне не хватало, — огрызается Князь на мое предположение совсем по-мальчишески, — сначала ты женишься, а потом тебя сажают в доме под замок — принимать поздравления, пожелания, подарки, а молодая жена хуже сторожевого пса. Ни на шаг из имения не выпустит, уж точно — не за Грани, а то вдруг пропадешь… — А за такого вертопраха, как он, я ни за что не пойду! — поддерживает Скопа деланно строго, но они с Князем обмениваются ухмылками. Понимающими, но отчего-то тайными. Занятно: я не замечал, чтобы они были близки, чтобы разговаривали подолгу или показывали как-то еще дружбу. Их связывает обоюдоострая преданность. Я вспоминаю, что Лис говорил: единственная, к кому Князь прислушается, это атаманша; то, что она способна сдержать его звериную природу, хорошая новость, но не стоило ли мне задуматься, для чего Скопе понадобился такой человек, который убивает по ее — только ее — приказу?.. Куда бы Райко ни шел, он оглядывается на нее, словно сверяясь, и только потом начинает действовать. Я убираю нож в простой кожаный чехол, киваю Князю. Что плохо, следов чернокнижника мы так и не нашли, пройдя еще отрезок пути. Больше ни разу я не натыкался на тот поверхностный отголосок, что уловил на Ключниковом болоте. Если Аргентари и направлялся этой стороной, то нашел другие тропы. Одно радует: понемногу топь высыхает, становится легче, свежее дышать, а сапоги и копыта коней перестают вязнуть при каждом шаге. К этому привыкаешь, как в море можно притерпеться к качке, но когда тянущее ощущение отпускает, то с изумлением обнаруживаешь, как до того было тяжко. Остальные тоже радуются, в глазах вспыхивают искры. — С какого расстояния ты можешь почувствовать человека? — уточняет Таволга во время привала. Он сидит, скрестив тощие ноги, положив книжицу, в которой пишет, на одно колено. Этот вопрос куда существеннее, чем те, которые он обычно задает из любопытства, поэтому я всерьез задумываюсь: — Ну, сколько там было с холма… Шагов пятьдесят? Может быть, сто, если меня никто не отвлекает. Таволга шевелит пальцами, что-то подсчитывая. — Плохо, — заключает он, и Князь позабавленно хмыкает. — Многие заклинания можно наложить издалека… или, скажем, призвать вихрь. Обычно на нем путешествуют, но сильный чернокнижник может использовать его как оружие… — Путешествуют? Вроде как, летают? — уточняет Райко. — Да. Но… так звучит серьезнее. — Я слышал, лассийские колдуны для такого используют ковры. — И эти ковры очень хорошо горят, — соглашается Скопа, которая делит кусок сыра. Но размышления Таволги подталкивают нас к тому, что мы идем наугад, только надеясь пересечься с Аргентари, но что если он обнаружит нас первым и нападет? След на болоте потерялся, а возвращаться и пытаться его обнаружить — безумие, трата времени. — Тогда нам нужно найти то, к чему он стремится, — решает Скопа. — Эльфская столица, верно? Пастух, ты там бывал? — Нет, обычно отряды туда не заходят, — честно признаюсь я. — Слишком далеко, и в этом месте скопление силы, от которой любого начнет воротить, даже чародея. Я ведь говорил… предупреждал, что это не так-то просто… Скопа хмурится, я знаю эту морщинку у нее между бровей. Она пытается припомнить: шум городского фонтана, блеск чистой воды, совсем не похожей на мутные болотные течения. Сделка. Мы уже беседовали об этом, и она убеждала меня, что можно пробраться в золотые дворцы, только я не понимал, что за этим стоит нечто большее, чем жадность наемницы. И все равно согласился — почему? Потому что мало кто с таким жаром торговался? Потому что никто обычно не смотрел мне в глаза? А Скопа честно тогда сказала, что, хоть и опасается меня, знает, что лучше духолова не найти. Не льстила — утверждала. Для нее это вопрос жизни и смерти; она не хочет потерять себя. Вот почему я согласился, хотя и не знал… а может, все-таки догадывался? — Разве в столице не больше всего сокровищ? — спрашивает Князь. — К ней должна была выстроиться очередь из отрядов! — Возможно, но… старые легенды рассказывают, что заражение гнилью пошло оттуда, — раздается негромкий голос Лиса. Он остается в карауле, но подходит ближе, привлеченный нашим разговором. — Или, скажешь, не так, девчонка? Льдинка наверняка с удовольствием растаяла бы под нашими взглядами, но ей приходится распрямиться и посмотреть на Скопу: — Я не знаю, госпожа, клянусь! Я родилась в Белом Городе, как и мои родители. Я никогда не бывала в старом королевстве… — И провела всю жизнь в трущобах, где же еще, — отрывисто смеется Лис. — Нечего было и пытаться. Я перехватываю образ, как брошенный нож: грязный дом с тонкими стенами, что не спасают от зимних холодов, голод, сводящий от голода живот. Мы привыкаем представлять бедняков скромными и тихими созданиями, копошащимися в темноте, мышами от мира людей, но в Льдинке скрежещет такая злость, что я отшатываюсь. Обида и гнев — отчетливые, мучительные, едкие, как сажа, что пятнает руки, если долго копаться в золе чужого костра в надежде, что там найдется кусочек запеченных овощей. Она злится на всех, кто лучше, достойнее ее. Теперь, когда Скопа платит ей, эти чувства понемногу угасают, но все еще живут в ней, когда кто-то презрительно смотрит на острые уши и кошачьи зрачки. Я моргаю. Слишком отчетливо — она всего лишь ребенок, еще не научилась скрывать чувства под железными листами брони. Не так искусна в притворстве. Подцепить ее легко, и я вдруг понимаю, что обычная неразговорчивость Льдинки — всего лишь ее боязнь показаться слишком наивной, хрупкой и неопытной. Она приносит пользу, она умеет лечить, но то, о чем переживает девочка, почти никого и не волнует, а ведь Льдинка видит то же, что и мы. Всех чудовищ, все лики Граней. — Я знаю, что мои предки от чего-то бежали, — шепчет Льдинка, сцепив руки в замок. — Мой народ первый понял: в мире что-то меняется. Я не уверена… не знаю, началось ли это в Золотой столице, но когда-то моя семья жила там, вблизи города. Они тоже не знали — или не хотели об этом рассказывать. Нельзя сказать, чтобы эльфов не любили — просто люди не питают теплых чувств к тем, кто является к ним домой, к беженцам, вдруг лишившимся своей страны. Места и работы для всех не находилось. Хотя среди эльфов чаще рождались чародеи, немногие из них смогли найти себе честный труд. Льдинке повезло договориться с отрядом, но из-за этого ее обида еще крепнет. Да и можно ли назвать это удачей, если девочка видит то же, из-за чего даже Старый Лис плохо спит по ночам? — Чудно, — вздыхает Скопа; тяжесть плохого предчувствия портит ей настроение. — Но должна быть причина, по которой никому из отрядов не удавалось добраться до эльфской столицы, чтобы рассказать о ней. Экспедиции отправлялись, но ничего не нашли. Университет никогда не рассказывает о своих неудачах. Если там сердце Граней… Аргентари, вполне вероятно, хочет изучить его. — Или они добирались и не возвращались, — бормочет Таволга. — Если там сердце заражения… — Граням две сотни лет, — напоминает Лис, — а зараза могла родиться еще раньше. Помню, что остроухие бежали из этих земель — кто поумнее, а всякие преисполненные гордости за свое королевство полоумные остались и стали первыми дивьими. Или чем похуже. Есть, чему поучиться на ошибках. Сначала тебе кажется, что жить здесь можно. Что ничего не изменилось. Те, кто всегда обитал вблизи болот и лесов, не могли сразу заметить, как все вокруг стало другим. Как Грани меняют и их, отравляя каждый вдох. — Возможно, Аргентари узнал о какой-то тайной тропе, — говорю я. — Проводников много, кто-то мог и набрести на нечто подобное. — Я слышала, что Уховертка пропала где-то в этой стороне. Изначально я хотела договориться с ней, — подтверждает Скопа. «Кто вообще возьмет себе такое прозвище?!» — громко шепчет Князь, чтобы повеселить расстроенную Льдинку. Стоило бы задуматься, почему она пропала. Я прикусываю язык. Когда мы ложимся спать, я кладу рядом с собой новый нож, а еще располагаюсь так, чтобы краем глаза присматривать за Князем. Если я буду охранять его, станет ли это честной расплатой за дар? Я могу стереть кошмары, я могу защитить от усталостей и тревог, смахнуть их, как пыльную паутину; но то, что я знаю о Райко, предостерегает меня от того, чтобы касаться его разума, когда он спит. Можно увидеть то, что вовек не забудешь. Я прикрываю глаза, и кажется, что проходит мгновение, прежде чем Скопа наклоняется и встряхивает меня за плечо. От нее пахнет дымом и маслом для клинка — должно быть, снова сидела, медленно проводя тряпицей по сабле. Атаманша сторожит вместе с нами, хотя я знаю, что многие главари оставляют это на отряд. Я нехотя выбираюсь из-под покрывала, плечи сковывает от того, что лежал неудобно. — К рассвету похолодало, — шепчет Скопа, прежде чем с довольной улыбкой улечься на примятое мной место. Она без стеснения приваливается к Райко; он теплый, как нагретый солнцем камень. Кутаясь в плащ, я отползаю в сторону, но все еще думаю об отряде, о каждом из них, словно невидимые нити связывают нас. Так ли дивьи всегда знают, где другие дети леса? Вспоминая вопросы Таволги, я иду медленно, прикидывая, когда связь ослабнет: десять, двадцать шагов… Не стоит сильно отдаляться, надо вернуться. Устроившись на пне, я в бледном свете рассматриваю одну из прихваченных карт. К южным развалинам мало кто ходит, зато меньше вероятность столкнуться с соперниками. После стычки с отрядом Кабана все еще ноют ребра, но из-за такой мелочи обращаться к Льдинке не стоит… а может быть, я привык к ощущению боли. По крайней мере я точно знаю, что оно принадлежит мне одному, а не подхвачено от кого-то из отряда. Это только мое. Как и легкое беспокойство. Только гул мошкары раскрашивает тишину ночи — никаких птиц. В Семиградье любят шептаться, что за Гранями земли чудовищ. Даже в отдаленных горных деревнях рассказывают легенды о кровопийцах, которые подкрадутся к тебе ночью, о змеях, что сворачиваются под ногами, чтобы подстеречь путника. Такие создания за Гранями водятся, и для них мы носим с собой серебро и соль, однако куда опаснее сама земля. Топи и овраги, которые переломают тебе ноги, чащи и колючки, что цепляются за плащ, истекая ядом. Все, чтобы ты никогда не покинул Грани. Когда предрассветный холодный воздух начинает дрожать и выть, я ругаюсь сквозь зубы. — Подъем! — кричу. — Иеле! Таволга чертил прутиком по земле защитные руны. Но они не предостерегают от тех, кто нападает с неба, как хищные птицы. Я вижу только взметнувшиеся облака, оживший ветер. Иеле смешливы, любят следовать за путниками и шуршать в ветвях, изредка показываясь — половиной лица, змеиными глазами, тонкой рукой. Но они крадут девочек, потому что только их горячая кровь может стать для них пищей, настоящим пиром, и делают их подобными себе. Я взмахиваю саблей, чтобы отогнать духов. Полупрозрачные руки тянутся к Льдинке, отливают когтями, когда едва не касаются снежно-белых волос. Мои крики и визг иеле будят остальных. Спросонья Лис сразу хватается за топор — привычка. Одна из иеле кричит, когда острие срубает прозрачное, стрекозиное крыло. Оно падает, вертясь, как крылатка с клена, совсем невесомое. Когда несколько из них, ныряя, тянутся снова к испуганной эльфке, Князь просто сгребает ее и прячет под собой, и тогда в спину ему впиваются острые когти. Я оказываюсь рядом, чтобы срубить иеле с него, пока они не растерзали Райко, лишь бы добраться до Льдинки, и с другой стороны оказывается Скопа. Крики иеле тонкие, пронзительные, будто лопаются струны. Князь, тяжело дыша, прикрывает Льдинку телом. Когти иеле, впиваясь в его спину, не оставляют глубоких ран, но зато пронзают меня… нет, его холодом до самой кости, высасывая силу. Я захлебываюсь вместе с ним. Рублю, не разбирая очертаний, больше всего боясь попасть по своим. Сабля режет лишь упругий туман, но с каждым ударом раздается крик — и прозрачная тварь распадается, как дым на ветру. Когда мне кажется, что перед глазами мутнеет, я вижу, что рядом закручивается вихрь. Обернувшись, я вижу Таволгу, который изгибает пальцы так, что они, кажется, сейчас сломаются. Густая кровь течет изо рта, по подбородку. Когда он шепчет, воздух начинает дрожать, и в нем вспыхивают искры, которые поджигают завывающих иеле и заворачивают их пылающие ошметки в воронку. Лис, оскалившись, размахивает топором. Скопа метким ударом кинжала пронзает последнюю иеле. На мгновение воцаряется тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, рваным дыханием и сдавленными всхлипами Льдинки, которую Князь по-прежнему закрывает собой. Они не исчезают совсем. Я чувствую их — холодные, злые вспышки, рассеянные в воздухе. Они соберутся снова. Нам нужно уходить. Я снова думаю об этом, просто чтобы сосредоточиться, и говорю вслух, заставляя себя двигать губами, а не метаться вместе с иеле. — Райко, — хрипло зову я, опуская саблю. Рука дрожит от напряжения и от того чужого, пронзительного холода, хотя меня и не зацепили. Он не сразу отзывается. Потом медленно, с тихим стоном, откидывается на бок, освобождая эльфку. Его спина, истерзанная призрачными когтями, не кровоточит, но сквозь разорванную ткань рубахи проступают странные узоры — будто иней по коже, синевато-белые полосы. Он дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. — Жив, — скрипит он зубами, больше чтобы убедить себя, потому что солгать мне у него не получится, а Скопа безошибочно смотрит не на его лицо, а на мое. — Жив, блядство, как холодно… Льдинка, цела? Девушка кивает, не в силах вымолвить слово, и прижимается к его боку, пытаясь согреть. Ее тепло, кажется, единственное, что не дает ему закоченеть. Скопа зорко всматривается в серый лесок. Воздух все еще дрожит, будто после колокольного звона, и я ощущаю предвестие нового нападения, еще одного удара. Они выжидают возможность — теперь, когда Таволга, согнувшись, стонет от боли, которая разрывает его пополам. — Итак. Они отступили, но ненадолго, — взгляд Скопы скользит по бледному лицу эльфки. Лис подхватывает сумку. — Это место больше не безопасно. Видите? — он указывает пальцем в землю у своих ног. Только теперь я замечаю: трава вокруг кострища пожухла, покрылась инеем, несмотря на то, что осень стоит душная, теплая. Оглядевшись, я вижу разводы морозных узоров вокруг, растянувшиеся по поляне — будто корни. — Они расцарапали защиту Таволги. Вещи! Быстро! — поддерживаю я. — Князь, сможешь на лошади удержаться? Он кивает, с усилием поднимаясь, опираясь на мое плечо. Его рука холодна, как мрамор старых развалин, как эльфские монументы. Льдинка, забыв свой страх, хватает его с другой стороны, стараясь поддержать, но девочка заметно ниже меня, и Райко трудно идти. Мы седлаем коней, каждый здесь умеет быстро собраться и бежать, покидая поляну, уходя глубже в чащу, навстречу медленно разгорающемуся, безжалостно яркому рассвету. И за спиной, в пятнах теней, мне чудится движение. Князь, стиснув зубы, наваливается на луку седла. Льдинка, едущая рядом, что-то беззвучно шепчет — может, лечебное заклинание, может, слова поддержки. Ее снежные волосы мелькают впереди, как взмах руки очередной иеле. Мы сворачиваем с дороги, подстегнутые нарастающим визгом позади. Уже не до того, чтобы разбирать путь, нам просто нужно оторваться. Внезапно Скопа, ехавшая впереди, резко останавливается, поднимая руку. Отряд замирает. Перед нами узкая, но бурная лесная речка, перегороженная упавшей вековой елью. Ствол — готовый мост, скользкий от мха. — Выглядит подозрительно, — озвучивает Таволга; его губы все еще красные. — Вы уверены? — спрашивает Лис, оглядывая чащу по ту сторону. Там лес кажется еще гуще, еще темнее. — Нет выбора. Здесь нас настигнут, — отвечаю я. — Идут по пятам, я их чувствую. Мы оборачиваемся. В просветах между стволами, в неглубоких утренних тенях, что-то шевелится. Неясные, текучие пятна. — Тогда вперед, — говорит Таволга, пропуская Льдинку, хотя его самого пошатывает в седле. — Только будьте осторожны, если сорветесь, никакая магия не поможет. К счастью, древнее дерево оказывается достаточно широким, чтобы мы могли проехать по нему на лошадях. Я стараюсь не задумываться о силе, которая опрокинула ель; пусть это будет время или гниль, которая подтачивает корни. Я чувствую, что внимание иеле ослабевает, как их глаза закрываются. — Отстали, — говорю я, оказавшись на другой стороне. — Нам нужна остановка! — вскрикивает Льдинка, подняв руку. — Я должна его осмотреть! Обычно Льдинка не требует ничего, возможно, поэтому Скопа все же приказывает остановиться у большого раскидистого орешника, под которым при желании можно укрыться, как под шатром. Мы не расседлываем лошадей, ждем, пока Льдинка укладывает Князя в траву и касается кончиками пальцев его лба, прикрыв глаза. Веки с синими прожилками. Он уже не дрожит, только губы у него чуть побледнели, и я жалею, что умею только чувствовать, но не способен вытянуть боль и холод. — Не думал, что ты станешь спасать ребенка, — негромко говорю я, присев рядом. В надежде, что смогу отвлечь от того, как ледяные пальцы эльфки скользят по лбу, вырисовывая знаки. — Ты уж не преувеличивай. Не знаю, разочарую я тебя или обрадую своей разумностью, но за каким-нибудь случайным ребенком я бы так не кинулся, а Льдинка — такая же часть отряда, — цедит Князь. Ему почему-то не хочется быть героем, и от похвалы он кривится — или раны саднят. — Все равно… Иеле не успокоились бы, пока до нее не добрались, а ты их задержал. — Сможешь хвастаться новыми шрамами, — говорит Льдинка и тут же прячет глаза. — Помоги-ка лучше нашему студентику, — просит Князь, одарив ее улыбкой. — Ему совсем худо. — Это из-за колдовства, оно много силы выпивает, — охотно кивает Льдинка. — Просто надо отдохнуть… — Знаешь, что я думаю? — прикидывает Райко, обернувшись на меня. — Нет, сколько раз говорить… — Да я не о том! А если мы Аргентари так измотаем, а потом возьмем его, пока он без сил валяется? — вспыхивает Князь. — Пока он даже рукой пошевелить не может — тут-то мы его и свяжем! — Только учти, что сил у него побольше будет, чем у Таволги. А так… мысль хорошая, — киваю. — Расскажу про нее атаманше. Ты хорошо справляешься, Льдинка. А ты лежи, — шикаю на Райко. Эльфка улыбается, и я замечаю, что клыки у нее заостренные и выступающие, как у хищного зверя. Коснувшись ее плеча, я направляюсь к Скопе, которая мечется, раскладывая несколько карт и пытаясь прикинуть, где мы могли оказаться. Рисунки картографов обычно не сходятся. Она ведет по карте, прокладывая путь, не желая признавать, что мы просто бежали, как испуганная дичь. — Мне жаль, что я завел вас туда, — говорю я, передавая ей еще одну карту из седельной сумки. — Я не знал, что в этих местах охотятся иеле. — Потому что раньше не проходил этой тропой с юной девчонкой, которую они захотят заполучить? Неудивительно, что ты не знал. — Да, — вынужденно усмехаюсь, — точно. Ты… тебя они не тронули? — Иеле забирают только девиц… — напоминает Скопа. — Я… да, конечно… Но Райко они здорово поцарапали, — нахожусь я. Скопа осматривает меня — будто взвешивает что-то. Меру слов, которые можно мне сказать. — Я была замужем, — поясняет она. — Он остался на перевале. Синие губы, кровь, размазанная на щеке, везде на снегу. Это он звал ее Еленче?.. — О, — только и говорю я. — Мне жаль. Кажется, так должно говорить. Я проклинаю свою черствость — ведь за Гранями часто умирают, и здесь смерть кажется верной спутницей. А вот погибнуть на войне, защищая свою страну от захватчиков, — гибель достойная, хотя и горькая. — Мой отряд разбили за несколько дней до того, как эта война окончилась. Кажется, тогда драться уже не имело смысла. Не думай, что я рассказываю это для того, чтобы пожаловаться, — говорит Скопа, не оправдываясь. — Я привыкла терять людей, но… мне бы не хотелось лишиться этого отряда. Я оглядываюсь. Князь упрямо поднимается, пошатываясь; Льдинка заставляет Таволгу полоскать рот, но десны еще кровоточат. — Я понимаю. Мы со Скопой наклоняемся над картой, я осматриваю ее в поисках чего-то, похожего на лесную реку. Говорят, что Грани сопротивляются тому, что их пытаются запечатлеть, поэтому на рисунках возникает путаница, а чернила норовят исчезнуть, выцвесть. А может быть, просто картографы не слишком хороши, и все это ничего не значит. Скопа перегибается через мое плечо, чтобы указать на место, в котором мы останавливались, прежде чем побежать. Военным обычно не нравится это слово — они предпочитают в лучшем случае «тактическое отступление»; но нет, мы бежали, спасали свои жизни, и я знаю, что иногда побег — это единственный выход и ничего недостойного в этом нет, но когда ты успокаиваешься, начинаешь задумываться, вина разъедает таких людей, как Скопа, предпочитающих встречать опасность с оружием в руках. Разве не этим она занимается? Убегает от людей, прячется за Гранями, потому что, если болезнь настигнет ее на площади Белого Города, ее застрелят без всяких разговоров? — Похоже, мы оказались здесь… на другом берегу, — указывает Скопа. — Знаешь что-то об этих местах? — Дальше начинается настоящая чаща, — говорю я, глядя на темные пометки на карте. — Там нечего искать, кроме одичавших зверей, измененных Гранями. Даже во времена эльфов это были запретные земли. — Настолько опасные? — Вообще-то это был королевский лес, — признаюсь я. — Некогда эльфские владыри уезжали туда на много дней и возвращались с богатой добычей. Разумеется, простым смертным не разрешалось там охотиться, а может, даже заходить — легенды путаются на этот счет. Но среди проводников его принято называть Запретным лесом. — Значит ли, что нам тоже не стоит туда ходить? — Лес владырей означает, что столица где-то поблизости, — честно отвечаю я. — Возможно, это то, что вы ищете. Но решение придется принимать ей. Скопа снова смотрит туда, на пятна чернил — признаться, человек, у которого они это купили, мог бы обращаться с картой и побережнее. Там нет ни намека на столицу эльфов. — Я смогу провести вас через лес, хорошо знаю эти места, — обещаю я. — Будем надеяться, что Аргентари пошел той же дорогой, если только не решил сделать крюк. Но… вспоминая тот след на болоте, я бы сказал, что он тоже торопился. Ожидал ли он, что его станут преследовать? Что Университет пошлет за ним кого-то? — Эй, Райко! — обернувшись, вдруг кричит Скопа. — Тебе же сказали отдыхать! — Мне холодно, я греюсь! — ворчит Князь, который сидит, нахохлившись, и втягивает в себя табачный дым. По лицу Скопы скользит мягкая, как касание пера, улыбка, когда она подходит, чтобы накинуть на него свой плащ. Райко отирается о ткань щекой, в задумчивости глядя на нее: — Так мы идем туда? В Запретный лес, полагаясь на то, что сможем победить его чудовищ? Я не в лучшем состоянии, чтобы драться. — Мы не можем остановиться. Развернуться… — И снова сбежать? Скопа смотрит на него молча, но я ощущаю покалывание по коже, и становится тяжело дышать, будто что-то сдавливает ребра. Я отступаю на несколько шагов, пока они заняты переглядыванием, и чуть не натыкаюсь на Льдинку. У эльфки есть привычка ходить тихо и незаметно, но обычно она, к тому же, легкая и ловкая, а сейчас застывает, прижав к груди бурдюк. — Вино, — почти неслышно произносит она. — Я подумала, оно поможет согреться… — Знаешь, мне кажется, нам лучше не иметь дело с пьяным Князем. Льдинка улыбается. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что бледный Таволга не натворил никаких глупостей. — Предложи лучше Таволге. Он заслужил. — Он талантливый чародей. — Только недоучка, к сожалению. Мы обмениваемся понимающими ухмылками. Когда Льдинка отходит к Таволге, я чувствую тепло, понемногу затапливающее меня; не жара, как во время полуденной работы в поле, а скорее нежные закатные лучи, которые ненароком касаются щеки. Я пересекаюсь взглядом со Скопой, которая оставила Князя кутающимся в плащ. — Я рада, что ты ладишь с отрядом. Я знаю, что ты подружился с Райко, но… честно, иногда мне кажется, что он бы и дивьего человека очаровал, если бы ему захотелось. — Иногда я чувствую себя как дикарь из леса, это правда, — усмехаюсь, когда Скопа закатывает глаза, но я знаю, что она шутит. — Я должен был что-то сделать с иеле, но не смог. Слишком подвижный… рассеянный разум, мне не за что было ухватиться. Я рад, что отряд на меня не злится. — Перестань винить себя, — Скопа сразу же становится строже. — Ты не можешь знать всего, Юрай, и ты предупредил нас о нападении. Я тебя не виню. В прошлый раз, когда ты управлял волколаками… ты действительно чувствовал все то же, что они? — спрашивает, вероятно, чтобы меня отвлечь. — Все не совсем так, как ты представляешь. Я чувствовал боль, когда ты отрубила голову вожаку, да, и это было немного оглушающе… Но это не самое худшее. Не самое главное. Гораздо сильнее другие ощущения: голод, отчаянное желание вцепиться в кого-то клыками… От нее не исходит страха, Скопа наклоняется ко мне, словно пытается угадать отголоски волколачьих мыслей, но я вынужден ее разочаровать: ничего, кроме покрасневших от усталости глаз, что было заметно еще вчера, когда я умывался в ручье. — Это не просто чтение чувств. На какое-то время я словно становлюсь тем, чьего разума касаюсь. Некоторые духоловы сходят с ума из-за того, что проживают столько жизней. Я стараюсь держаться на грани… — С большой буквы? — угадывает она. — Именно, — отвечаю я коротким, нервным смешком. — Я не сталкивался с иеле настолько близко прежде, поэтому растерялся. Они… словно сам ветер. Я не говорю Скопе, что последним ощущением, которое мне удалось перехватить от духов, был страх. Возможно, мне просто показалось; возможно, иеле не хотели заходить в этот лес, какой бы желанной ни была добыча.

***

Когда мы отправляемся в Запретный лес, не сразу заметно, где кончается роща и где начинается чаща. Переход плавный, обманчивый, как и все здесь. Скопа не торопится, а я еду рядом с Князем — на случай, если он станет сползать с седла. Он уже почти не стучит зубами. Сгущается сумрак под сенью деревьев. Солнечные пятна на земле становятся бледнее, реже, а потом и вовсе растворяются. Стройные, будто выточенные из бледного воска, березы сменяются косматыми елями, похожими на ту, что послужила нам мостом. Их лапы, тяжелые от хвои, нависают над тропой, то и дело касаются плеча, словно пытаясь задержать. Воздух густой, влажный и тихий. Он пахнет прелой листвой, опадающей с редких осин, почти загубленных, сырой корой и чем-то древним, глубинным — запахом темной, укрытой земли. Под копытами лошадей шуршит ковер из мхов и папоротников, глушит шаги. Щурясь на свет, я могу рассмотреть свидетельства того, что Запретный лес когда-то был другим — не таким темным, не настолько мрачным из-за захватившей все хвои. Вековой дуб, обвитый и задушенный гибкими побегами; поваленная сосна, покрытая слоем мха и порослью кроваво-бурых грибов; мертвое дерево с дуплом у самых корней — черным зевом, в который не хочется заглядывать. Птицы не поют и здесь. Лишь изредка раздается тихий, как будто украдкой, скрип, но даже я не могу сказать, это ветер качает ветки или за нами кто-то наблюдает. Нет, ветер гудит где-то на острых вершинах, не смея опуститься в этот затененный, дремлющий мир. Я останавливаю Скопу знаком, вслушиваясь в это молчание. Запретный лес пока что не показывает зубы — он наблюдает. Я почти что слышу его дыхание: медленное, усталое, но вместе с тем настороженное. Не стоит расценивать это как приглашение пройти, но дороги назад нет, и я киваю, и отряд снова двигается, и так случается несколько раз, прежде чем я слышу от Лиса раздраженное ворчание. — Я думаю, ты нравишься Скопе, — говорит Райко, блуждая взглядом по нашим спутникам. Мы замыкаем, чтобы ему было удобнее стрелять, если нечто вылетит на узкую дорогу и набросится на нас. — Ну, она бы не пошла за Грани с тем, кто ей не нравится. — О боги, — стонет Райко, и я чутко оборачиваюсь, только чтобы увидеть, как он кусает губы от смеха. — Ты безнадежен, вот что я хотел сказать! Она тебе доверяет. Я ее долго знаю, и обычно она более… холодна с чужаками. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но не считаю, что Скопа о таком задумывается, — бормочу я, — мы просто заботимся друг о друге, потому что иначе нам не вернуться. Это хорошее правило, которое она придумала. Она наш командир… — Только командир? — Тебе больше обсудить нечего? — Отчего же! Можем поговорить про елки, — любезно предлагает Князь, потому что больше в этом лесу нет ничего примечательного, зато ели вырастают слишком высокие, и нам под их раскидистыми лапами приходится блуждать в потемках. Я был в ее памяти — там только снежный перевал, гиблое, холодное место. И растущий страх, что там останется еще кто-то — кто-то из нас. Я не знаю, привязанность это или боязнь ошибки; она ведет нас за собой сквозь проклятые земли ради собственного спасения — но разве кто-то, кроме меня, об этом знает? — Не знал, что ты такой сплетник. — Чем еще заниматься вельможам? Я слишком хорош для пьянства — остаются только слова. — И опасность, — подхватываю я, но Князь не позволяет в этот раз — возможно, в качестве исключения — поговорить про себя: — Мы друзья. Я моргаю: — Да, но… — Со Скопой, — добавляет он, будто не заметив заминки, — и я помню ее, когда она только начала ходить за Грани. Тогда у нас не было карт и проводников, не было лекаря; мы, можно сказать, резвились на мелководье, но мне всегда казалось, что она хочет нырнуть глубже, да там и остаться. Поэтому я по мере сил останавливал ее, давая понять: если она совершит глупость, то утянет меня за собой. Ответственности за одного дурака хватило, а теперь у нее есть целый отряд. И совсем нет выбора. Мне легко верится в то, что Скопа готова была погибнуть, ведь она так близко видела то, что всех нас ждет; но она не хотела стать частью Граней, присоединиться к чудовищной стае, остаться навсегда за черными башнями и скитаться по чащам и болотам, пока внутри тлеет голод — сколько туда ни кидай жертв, он не утихнет, пока от тебя ничего не останется. Сводит в груди, сердце ноет и колотится слишком быстро. Тягучий, как смола, страх, впитывающийся в тело вместе с сырым холодом леса. Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. Оно рвется куда-то вниз, в живот, в землю под копытами коня… — Юрек? — окликает Князь; спина болит от того, что я пытаюсь не накрениться, ехать прямо. — Ты что-то тоже неважно выглядишь. — Ерунда, просто задумался, — шиплю я, с трудом справляясь со словами. — Так… почему тебе не нравится Скопа? — Как ты думаешь, у княжича Пограничья может быть выбор? У меня есть невеста, — говорит он небрежно, как мог бы рассказать, что дома его дожидается кошка — и то многие кошек ценят больше. — И что она думает про твои похождения? — Да плевать мне!.. — Его выкрик почти привлекает внимание Старого Лиса, превращается в сердитый шепот: — Плевать на нее, на ее родню. Я свободен; это только условность. Но… однажды я не смогу убежать, а Скопа достойна чего-то получше, чем мужчина, который связан клятвами с другой во имя ебаного государства и ебаного продолжения рода! К тому же, — бормочет Князь, — мы друзья, а с друзьями я не сплю — это обычно все портит. — Рад слышать, — фыркаю я, и мы смеемся, как два придурка. — Тебя тоже кто-то ждет? — негромко уточняет Райко. Я задумчиво качаю головой. Вспоминаю горы, тронутые белизной вершины, и склоны, на которых мальчишки гоняют овец, как пастушьи собаки. Жаркое лето, когда ты ближе всего к солнцу, и суровые зимы, от которых спасаешься в сарае, где рождаются ягнята. Там ветер выл открыто, вымещая ярость на скалах, а не шептал угрозы, застревая в колючей хвое. Солнце каждый день побеждало тьму, заливало долины таким ликующим золотом, что на душе становилось светло и пусто, и я наконец-то мог побыть в тишине. Запах полыни, которой отпугивали злых духов, и овечьей шерсти. Не чета этому удушливому, сладковато-гнилому дыханию болот, в котором тонут все остальные запахи. Скопа не такая же, как девушки, с которыми можно станцевать на празднике, к которым приходишь свататься. Не знаю, достоин ли я ее; достоин ли хоть кто-то. Глупые, нелепые мысли слипаются вместе: страх ошибиться, не найти взаимного чувства — для этого придется прочитать всю ее душу, а я ведь даже не знаю, что я ищу. Меня, кажется, никогда не любили. — Вы это слышали? — вдруг спрашивает Льдинка впереди. Острое ухо ее дергается. — Ничего, — чуть погодя, говорит Князь. — Да нет же, крик… Мы прислушиваемся, пока и я не ловлю отголосок чьего-то вопля, отраженный от стволов деревьев. Потянувшись в ту сторону, рыская в подлеске, я нащупываю чей-то обжигающий ужас — словно схватиться за угли. — Это может быть ловушка, — напоминает Лис, который тоже что-то различил. — Грани умеют заманивать. Голосами, мольбами о помощи. — Нет, это кто-то живой… Пока что живой, — настаиваю я; хотя чувство отдаленное, приглушенное, все еще жжется. — Они напуганы, так что это не ловушка… Во всяком случае — не для нас. Я могу к ним вывести, но… — Едем, — решается Скопа. И я думаю, что не сомневался в ее выборе.