V. Аргентари

Прежде чем мы достигаем поляны, я успеваю задуматься, было ли это решение стоящим или я снова пошел на поводу у Скопы. Только в этот раз не у ее порывистости и спешки, а у желания защищать людей, вбитое в плоть и до костей в армии. Теперь мы слышим не только крики, но и рев, от которого сотрясается лес, и треск ломающихся сучьев, и стоны деревьев. Мы слишком торопимся, понимаю я, возможно, перехватывая опасения от кого-то из отряда — но когда все едут, у тебя одного нет выбора отстать. Нам следовало бы продумать, что мы собираемся сделать, но потом я различаю ни с чем не сравнимый звук разрываемого влажного мяса и захлебываюсь — предсмертным ужасом и жаждой крови, от которой рот наполняется слюной. Дичь и охотник сливаются вместе, сплетаются в ужасающий клубок. Растрепанные, разноцветные нити. — Боги! — восклицает Лис, когда мы выезжаем на поляну. Мы видим медведя, поднявшегося на дыбы, над опрокинутой женщиной. Она пытается ползти, загребая ногами опавшие иглы, прочерчивая в подлеске линии, но у нее разбита голова, кровь заливает лоб. Ей удается перекатиться, и я смотрю на то, как когтистые лапы оглушающе бьют в землю, и наши лошади ржут, но звук больше похож на испуганный визг. Раздается выстрел — Райко, может, и напуган, но стреляет сразу же, и руки у него не трясутся, и я жадно тянусь к нему за глотком обжигающей холодом уверенности — словно выпить воды, едва вычерпанной из колодца. Медведь дергается, тяжело завалившись на бок, потому что раненая лапа подгибается под его собственным огромным весом. Бурая, с проплешинами шкура — зверь старый, но мощный, и мне чудится, будто что-то ползет, двигается под клочковатым мехом, и это не просто движение сокращающихся мышц. Улучив мгновение оглянуться, вдруг понимаю, почему думал о нитях. Справа, у деревьев, лежит еще одна женщина, ее кожаная сумка откинута и вывернута, и сама она тоже — наизнанку, скользкие темные нити тянутся из разорванного живота. Лицо искажено, это она кричала, зная, что их никто не спасет в глухом лесу. Но мы явились — и все-таки слишком поздно. — Врассыпную! — приказывает Скопа, и медведь отзывается на это рычанием. Ковыляя, он бросается на нас, подгребая за собой раненую лапу. Он разевает пасть, из которой пахнет мясом, как из лавки на рынке в самый жаркий день. Я посылаю лошадь в сторону, чтобы избежать когтей, нащупываю рукоять сабли, но боюсь приблизиться, размахнуться, чтобы меня не выбили из седла. Пытаюсь сосредоточиться, поймать его разум, стиснуть его в ловушке, но он… слишком неуловимый, скользкий, как прогнившая плоть. — Отвлеките его! — рявкаю, кружа по поляне. — Нужно время! — О, как пожелаешь! — отзывается Князь. Несколько торопливых, навскидку выстрелов. Испуганный конь мешает ему, а холод сковывает спину, и Райко злится, вдарив скакуна по бокам, что едва не заканчивается худо. Его подрезает Лис, чтобы вырваться вперед и выстрелить из револьвера, который прятал за пазухой. В дыму от пороха ничего не видно, но я уверен, что зверь еще жив, потому что настойчивый, заслоняющий все прочие чувства голод не утихает. «Назад!» — слышим мы окрик Скопы. Она тоже стреляет — в воздух. Я вспоминаю, как она говорила, что никогда не была точной в стрельбе — может быть, она говорила это не мне, а мужу, или кому-то из отряда, или вовсе никогда не признавалась в слабости. Она отвлекает, перетягивает внимание на себя. Мы оказываемся с другой стороны, чтобы дать возможность Льдинке и Таволге уволочь в сторону раненую женщину. Я все пытаюсь влезть в медвежью голову, направить его, вкрутиться между воспаленных мыслей, чтобы заставить его смотреть бельмами глаз только на Скопу. И не замечать Райко, который перезаряжает винтовку. Он стреляет, я удерживаю зверя, стреноживая его, но еще одна пуля, впившаяся в бок, ничего не меняет. Ничего… Вспышкой нового выстрела: старое чучело в отцовском кабинете, Райко цепляется за тяжелый пистолет, но тот выворачивается отдачей, будто живой, верткий, как зверек, и пуля уходит в потолок… Перехваченное детское, глупое воспоминание не сходится с настоящим, пахнущим сладостью гнили и пролитой, отданной Граням кровью. — Сдохни уже! — кричит Лис, и топор врезается в шею медведя, которого я с трудом заставляю застыть, как тот самый охотничий трофей. Он заваливается медленно, теряя равновесие, и мы спешиваемся, чтобы добить, если понадобится. Когда тварь перестает медленно, с хрипами дышать, я вижу, как в свежем разрезе копошатся жирные черви, извиваются в ране, тянутся на свет. Толстые, перламутрово-белые. Они раздвигают мясо, которое выглядит так, словно было мертво уже много лет. Серое, волокнистое, иссохшее, оно не кровоточит, а лишь сочится мутной сукровицей. Я отступаю на шаг, но не от страха, а от омерзения, которое поднимается по пищеводу горячей волной. Я не мог крепко схватиться за его разум, потому что зверь уже был одержим. Я чувствую на себе тысячи незрячих, липких взглядов. — Все назад! — кричу, поравнявшись со Скопой. — Не трогайте! Если они попадут на кожу, то будут ввинчиваться, пока не прогрызут путь внутрь… Гораздо хуже, если окажутся где-то на слизистых, и тогда… — Заткнись, будь добр! — говорит Князь, хлопнув, а вернее, попросту врезав мне по спине. — Не хочу знать подробностей. Оно умерло, и это главное. — Нам повезло, — хрипит Лис, все еще держась за топор. — О, ты так думаешь! — Слишком неповоротливая туша, мы просто оказались быстрее. А еще медведи охотятся в одиночку! — безумно улыбается старик. — Не приведи боги нам столкнуться со стаей таких вот червивых волков. — Я же говорил. Звери здесь тоже меняются. Грани забирают не только людей, просто… слабые быстро умирают, а сильные прячутся в глубине. Лучше бы им умереть быстрой смертью, конечно, — вздыхаю я. Несмотря на то, что медведь нас мог бы разорвать, пробивается сочувствие: это черви заразили его вечным голодом, вынуждая нападать на всех путников, переиначивая его природу. Оглянувшись, я вижу, как Льдинка склоняется к спасенной нами женщине, и сияние проливается с изящных эльфских пальцев, омывая голову. Она не стирает кровь, склеившую густые кудрявые волосы цвета влажной земли. С трудом раненая приподнимается с поддержкой Льдинки, которая шепчет что-то успокаивающее, напевное, и мне хочется оставить их одних, слишком уж это личное. Но атаманша шагает навстречу, едва взгляд женщины проясняется. Я замечаю, что глаза у нее тоже светлые, почти как у эльфки, но в остальном перед нами обычная наемница, одетая по-походному: в высокие сапоги, плотные кожаные штаны, потрепанную куртку. — Рада, что ты уцелела, — искренне говорит Скопа, улыбнувшись ей. — Я Скопа, а это мой отряд. Мы держали путь к затерянной столице эльфов, но услышали крики. — Трудно было не услышать! — вставляет Лис, который в приступе подозрительности пытается обчистить острие топора тряпкой. Это наверняка производит впечатление на женщину. — Спасибо, — стараясь отдышаться, она держится за бок, с трудом приподнимается, но Льдинка жестами уговаривает ее лечь. Она распрямляется, чтобы пожать руку Скопе, и той это нравится, судя по уважительной, короткой улыбке. — Я благодарна вам за спасение, госпожа… Меня зовут Флавия, Флавия Аргентари, я… Я знаю, что случится через мгновение, но все равно замираю, когда Скопа поднимает руку, а Князь стреляет женщине в ногу. Я моргаю медленнее, чем он дергает спусковой крючок. Флавия падает, раскрыв рот в немом крике боли, снова, и из ее горла вырывается странный скрип. Она пытается ползти, понимая, что не может опереться на ногу, и тогда Лис прижимает ее к земле и вяжет запястья веревкой. — Ладно, это оказалось проще, чем я думал, — заключает Райко, взваливший на плечо винтовку. — Не каркай, — сухо бросает Скопа.

***

— Если перестанешь скулить, Льдинка снова облегчит боль, — говорит Князь, приглядывающий за связанной пленницей, которая переброшена через седло за спиной Лиса. Это для удобства, а еще чтобы она не смогла каким-то чудом свалить старика и завладеть его оружием, но есть в этом и нечто унизительное, словно она не более чем поклажа. Тушка убитого в королевском лесу животного, кровь, стекающая по боку лошади… Мне хочется сказать, чтобы Князь перестал издеваться, но я решаю промолчать. Теперь, когда их задача выполнена, отряд будто бы оживает, и больше всего радуется Скопа. Хотя ее лицо остается все таким же отрешенным, ее душу озаряют лучи надежды, согревая ее, несмотря на порывистый ветер, бьющий пощечинами. Я зарываюсь носом в поднятый воротник плаща. Как только отряд захватывает Флавию, Скопа тут же приказывает возвращаться, чтобы скорее доставить пленницу в Университет. Говорит она спокойным голосом, словно не слышит вой Флавии, который еще недавно заставил нас сразиться с чудовищем. — Ну, перестань! Так же нельзя! — звучит задыхающийся от волнения голос Таволги. — Да и вообще… не похожа она на преступницу. — О, милый юноша, не все преступники выглядят как грязные бродяги с клеймами на лицах! — беззаботно улыбается Князь. — Просто так Университет не пустил бы нас по ее следу, верно? Говоря это, он смотрит не на краснеющего студентика, а на пленницу. Надеется, что она выдаст себя, расскажет, зачем устремилась так далеко за Грани, но Флавия отворачивается и молчит, не глядя на Райко. На Райко иногда больно смотреть, как на полдень, давший ему имя; я ее понимаю. Не верится, что все и впрямь так окончится, словно я ожидал чего-то большего, втайне хотел увидеть золотую столицу эльфского королевства… Глупость, мальчишество — это ловушка из тех, в которые я не попадаюсь; там есть нечто заманчивое, притягательное, что заставляет меня оглянуться и посмотреть поверх верхушек темных елей. Туда, где должно быть спрятано сокровище, которое ни один из нас не может вообразить — это или мечта, самое прекрасное, что есть на свете, или нечто настолько отвратительное, что любой сойдет с ума, если заглянет в него, как в зеркало… На привале я подхожу к пленнице. Хотя пулевое ранение причиняет ей понятные неудобства, о ней заботятся — нам все же нужно доставить ее живой в Университет, а значит, она ест и пьет вместе с нами, и Скопа или Льдинка отводят ее по нужде, да и вообще с ней обращаются лучше, чем с пленной дворянкой, за которую хотят попросить выкуп. Скопа выбирает более безопасные тропы и в этот раз не торопится, прислушиваясь к моим советам, чтобы не повторить столкновения с волколаками или с иеле — те места мы минуем очень быстро, галопом, чтобы духи не смогли налететь и испить крови Льдинки. В пути я не могу не подмечать, что Таволга еще слишком слаб после призыва магии, что Князя до сих пор немного знобит, а Лиса тревожат старые раны. Наш отряд болит, весь отряд, и это неприятное, навязчивое ощущение, как писк насекомого, не дающий заснуть по ночам. Впрочем, мы и не спим, позволяя себе только короткие стоянки по несколько часов. Во время одной из таких я и приближаюсь к Флавии, чтобы попытаться разговорить ее и избавить от боли, которая мучает ее — и меня, хотя она об этом и не догадывается. В ее глазах я всего лишь проводник, хорошо знающий местность; это так, но я полагаю, что Скопа нарочно не упоминает о моем даре при пленнице, потому что она из семьи чародея и может сама обладать способностями, может скрывать чувства и мешать мне ее прочесть. — Та женщина, которую мы нашли мертвой рядом с тобой, — говорю я, остановившись рядом с Флавией, — это была твоя проводница? Это внезапно заинтересовывает меня, потому что на болоте я чуял один след, и я вижу здесь загадку, в которой мне хочется покопаться просто из любопытства — потому что, как только люди из Королевского Университета заберут ее, я уже никогда не узнаю правды. То же притяжение заставляет меня говорить с отрядом, но с ними я просто… хочу знать больше, будто бы это сделает нас ближе. Флавия же — нечто необычное, аномальное; женщина, которая, по всей видимости, никогда была за Гранями, забралась так далеко. И мы даже не знаем, зачем ей это понадобилось. — Мы нашли у тебя карты, — говорю я, не скрывая, что мы рылись в ее сумке. — Они очень старые, это бумаги твоего… отца, деда? Но тебе понадобился бы кто-то, опасно идти одной. Я пытаюсь угадать, крадясь к ее памяти. Она не отмыкается так легко, как воспоминания Скопы, на вкус как окровавленный лед, и Князя, которые блестят, как щедро рассыпанные монеты. Для Флавии чужак, враг. И я боюсь что-то испортить, надломить навсегда в ее сознании, поэтому вынужден отступить. — Если хотите разговорить меня, придется поработать кулаками, — хмуро шепчет Флавия. — Это не наша работа — мы всего лишь доставляем груз, — любезно поправляю я. — Так все-таки… кто была та женщина? Уховертка? Мы можем передать сведения о ее смерти на заставе. — Нет… — Она давно не говорила, она хрипит, но выталкивает из горла слова. — Анна, она была в Запретном лесу вместе со своим отрядом. Они охотились, но им не повезло наткнуться на стаю стригоев. Кровопийцы растерзали их, но Анна сбежала, наткнулась на меня. Решила, что вместе будет безопаснее идти, ей нужно было только выбраться из леса… Я зря взяла ее с собой. Она не отвечает на вопросы о себе и своих целях, о том, что искала по ту сторону леса, но охотно говорит о погибшей спутнице, и это самая длинная речь, которую я слышал от Флавии за последние дни. Обычно она просто молчит, стиснув зубы, что скулы выделяются на остром, исхудавшем лице, или гневно шипит на Князя, когда тот надоедает ей разговорами. Как будто, если не переставать говорить, это отсрочит смерть, забвение. Мы живы, пока про нас кто-то помнит. — Ты же не могла предсказать, что зверь нападет. Возможно, в этом есть и доля нашей ответственности: если бы мы скорее пришли на помощь, она могла уцелеть. Но колебания возникают всегда; Скопа, возможно, просто хотела поступить правильно, честно, а в итоге мы нашли именно ту, кого искали. Настоящее чудо — и оно удерживает отряд от того, чтобы начать вслух сомневаться в решениях атаманши. Она могла нас всех погубить — колючие искры чужих мыслей проникают в мои. Что толку, если мы поляжем в чаще, спасая случайную встречную? В итоге в этот раз награда стоила риска, но Скопа изначально готова была рискнуть собой… рискнуть отрядом. — Ты кажешься хорошим человеком, я знаю, это ты нас с Анной нашел, — шепчет Флавия. — Так почему ты помогаешь им? Она считает нас охотниками за головами — Скопе это не польстило бы. Не стоит ей говорить. Такие отряды посылают за Грани, чтобы догнать особенно жестоких преступников, пытающихся скрыться от правосудия на проклятой земле. Разница между нами в том, что мы доставим Флавию вместе со всеми остальными частями — живой. — Я выполняю часть сделки, — просто отвечаю я, напоминая о деньгах, о том, за что люди обожают убивать друг друга. — А они… Они были уверены, что придется сражаться с чернокнижником из старых легенд. Поэтому… не удивляйся, если они добры к тебе, потому что рады тому, что это ты. — А не мой дед. — Ты знала его? Флавия качает головой, и волосы падают ей на лицо, но она не жалуется, затихает под темной завесой спутанных кудрей. Вероятно, готовится к новому переходу, потому что мы возвращаемся к болотам. Разумнее будет оставить ее наедине с мыслями, поэтому я отхожу к Скопе, которая пересчитывает наши припасы, чтобы разделить на всех, включая пленницу. — Проблема в чистой воде, — признается она, накручивая косу на палец. Скопа всегда так делает, когда волнуется. — По глотку в день будет довольно… — Станем надеяться, что не будет жары. Скопа кивает, смотрит на меня искоса. — Если нам все удастся, я не знаю, когда в следующий раз окажусь за Гранями. Мы нескоро встретимся. И я слышала, что тебя редко застанешь в городе, поэтому я даже не знаю, как… с тобой связаться. — Так же, как и в прошлый раз? Но ты права, будет жаль, если мы разминемся, — неловко улыбаюсь я. — Должен признаться… я мало с кем работаю несколько раз. Если бы меня спросили, я сказал бы: так повелось. Не хочу привязываться и привязывать к себе людей, потому что иногда… иногда не знаю, принимают они меня или это мой дар понемногу проникает в их души, заставляя их стать мне друзьями. — Я… у меня нет дома, — признаюсь я, — не в Белом Городе. — Что ж, надеюсь, мне не придется бродить по горным деревням, если я захочу тебя снова нанять! — Нет, на родине я тоже редко появляюсь, — ухмыляюсь я, оценив, что из наших недолгих разговоров она запомнила это. — Не люблю те края после того, как… — Юрай? — уточняет она. — После чего? — А? — Ты сказал: после того, как… — Да ничего, — слабо улыбаюсь, — не так важно. Просто… я привык жить в дороге, потому что само это место… Извини, я что-то заговорился. Давно не бывал в деревне; такие места понемногу вымирают без всяких проклятий. У меня там никого не осталось. — Ну… если еще однажды понадобится работа, ты всегда можешь найти нас через Князя. Имение Скараоцких никуда не денется, а его матушка, несмотря на все свое высокомерие, довольно приятная женщина — если ты скажешь ей, что ты друг Райко, она о тебе позаботится, — шутливо замечает Скопа. — Да бросьте, вы уже собрались прощаться! — восклицает Князь, оказавшись рядом, чтобы повиснуть у меня на плече. — Разве нам не предстоит снова пересечь болота в обществе этой загадочной девицы? Надеюсь, в этот раз обойдется без волколаков. — Я учту твои пожелания, — кланяюсь я, и Князь смеется где-то у меня над ухом. Скопа наблюдает за этим шумом, скрестив руки на груди. Я гляжу назад и замечаю, как быстро оборачивается Флавия, делая вид, что не наблюдала за нами, но ее пристальный взгляд все еще призрачными колючками царапает лопатки. Ложь о деньгах быстро становится очевидной; если она рассчитывала переманить меня на свою сторону, Флавию ждет разочарование — на вкус всегда как пепел, как сухость во рту. Дело не только в дружеской привязанности, но и в том, что идти против Университета — самоубийство. Если только у нее нет ничего более ценного, чтобы перевесить благоразумие… но что она может пообещать? Сокровища эльфской столицы — они ей еще не принадлежат, это было бы глупо. — Ничего не можем из нее вытянуть, — жалуется Князь. — Молчит, но разве это не подтверждает, что она что-то скрывает? — Она не обладает даром, — подмечает Таволга. Чародеи умеют чувствовать своих, как и столкновение с другим духоловом не пропустишь. — Или он настолько слаб, что я не могу его уловить. — А значит, девка здорово рисковала своей задницей, когда отправилась за Грани, тут и магиков, вроде тебя, рвут и развешивают на елках, сам видал, — заключает Лис. — Должна быть причина. — Даже в благодарность за спасение не рассказала, — добавляет Льдинка, пожав плечами. — А я-то думала, то, что я ее вылечила… ну, поможет! — Если бы кое-кто не прострелил ей колено! — ядовито отмечает Лис. — Зато не сбежит! Забавно, как Лис, безжалостно расправляющийся со всеми порождениями Граней, защищает пленницу, хотя и неохотно. Такой груз никого из них не радует. Скопа одна ликует, глядя на слаженно собирающийся отряд, на растрепанного, хмурого Лиса, чья очередь охранять Флавию. Атаманша уже задумывается о будущем, отмечаю я, и соглашаюсь снова поработать с ними — в этот раз на глазах у остальных, что словно закрепляет клятву. Это не сделка — обещание. Хотя Скопа не обращает внимания на пленницу, будто дело уже решенное, ее крайне занимают найденные карты. — Никогда таких не видел, не могу сказать, подлинные ли они или чья-то умелая подделка, — говорю я, когда мы едем рядом, впереди. — Но бумага выглядит старой, и чернила вот здесь, — указываю на угол, — потускнели, будто часть карты лежала под солнцем… Скажем, если ее свернутой кинули на полку. — И то, что на ней обозначено, правда? — Картограф предполагал, что за Запретным лесом есть поселение, предместья столицы, а дальше и она сама, — читаю я. — Да и путь идет извилисто, как будто есть разведанные участки, в которые лучше не заходить. Помнишь, Льдинка рассказывала, что ее предки жили где-то неподалеку, но не в самом городе? И столица… Точка на карте. Всего лишь легенда — и то о красоте города говорили, вспоминая старые баллады и сохранившиеся воспоминания послов, что бывали при дворе эльфского владыря. Что с ним случилось теперь, никто не знает, но я готов спорить: губительное касание проклятия исказило и прекрасный город. — То, что ты почуял на болоте… мог это быть второй человек? — наклонившись ко мне, спрашивает Скопа. — Мы были уверены, что идем за кем-то другим. — Боятся все одинаково. Я не отличил бы ее от мужчины, если ты об этом. — Но алхимики послали нас за ее дедом, не за ней, хотя вряд ли они не знали про ее существование, — размышляет Скопа; мне нравится, как она не довольствуется простыми ответами и продолжает искать, хотя ее вера во всемогущество алхимиков и кажется мне несколько наивной. — Значит ли это, что мы можем привести ненужную добычу? — Придется искать снова… но зацепок по тому следу у меня нет, а она лучше, чем ничего. Единственный способ, которым Аргентари мог дожить до наших дней — это проклятие… то, что случилось с Лисом; не мне говорить о проклятиях и дарах. Они оба застали постройку башен, и старик неохотно упоминал, что при завершении заклинания обязательно оставался чародей и несколько помощников. Аргентари мог оказаться в другом звене цепи. — Вдруг она тоже искала Аргентари? Того самого? — я выпаливаю это, взбудораженный догадкой. Тогда все вполне складывается: внучка отправилась в заросли гнили, чтобы вернуть потерявшегося там деда, героизм, достойный баллад. — Тогда в Университете допросят ее и отправят нас искать чародея, снабдив чуть лучшими инструкциями. Естественно. Скопа сидит прямо в седле, точно на смотре войск, и я замечаю, что она не прилагает к этому усилий, ее тело просто запомнило, что должно себя так вести. Стоять прямо, жертвовать всем, что есть, подчиняться приказам. — Почему ты вообще стала работать с Университетом? Обычно отряды работают на коллекционеров и прочих… безумных личностей, — ухмыляюсь я. Мне, видевшему, слышавшему и прочувствовавшему Грани, странной кажется идея держать у себя, в безопасном тихом доме, частицу этой земли. Но, впрочем, многих подобное привлекает — это те же люди, что выставляют чучела медведей в своих гостиных; большая часть из них никогда не пересечет границу, а многие даже не умеют точно стрелять. Думая об этом, я не чувствую гнева, но странное предчувствие опасности не позволило бы мне сомкнуть глаза в таком доме. Грани жестоки, даже когда спрятаны за заслоном чародейских башен. И когда закрыты под стеклом. — Коллекционеры не так плохи, — соглашается Скопа, — и они предупреждены о последствиях. Но я знаю, что многие отряды работают на чернокнижников, на чародеев. Те ищут истину в каждой крупице Граней, пытаются добыть силу, которую ни одному человеку не стоит в руках держать… Я мало разбираюсь в людях. — Это неправда, — возражаю я. — Не хочу потом узнать, что заказчик кому-то навредил с помощью артефакта, который мы добыли, — доканчивает Скопа. — Университет… безопасен. Надежен. И они хорошо платят, — заключает она, словно подслушивала мой разговор с Флавией. Безопасный путь, никаких лишних рисков. Я в задумчивости киваю, хотя не привык полностью доверять никому, даже тем, кто служит королю. Они говорят, что исследуют Грани, но за столько лет самым лучшим способом сдержать проклятие остаются черные башни. Среди наемников, тех, кто ходит в эти края, говорят, что Грани теперь растут не вширь, а вглубь, что тяжесть их взглядов становится заметнее даже для тех, кто не обладает талантами духоловов — люди возвращаются навечно дергаными, тревожными, с кошмарами. Люди возвращаются другими, как Скопа. — Никому не понравится возвращаться сюда для охоты на человека, если алхимики снова заставят тебя это делать, — считаю своим долгом предупредить я. — Им всем не нравится, как мы везем эту девчонку, которой и так досталось. А Лис, к тому же, подозревает всех в предательстве. — Это его обычное состояние. Я хмыкаю. — Нет, правда… Скажи, ты давно ходишь за Грани? — С тех пор, как был мальчишкой… сначала оставался при отрядах, когда нужно было помочь с лошадьми и прорубить путь в зарослях, да и лишние руки всегда пригодятся. Понемногу запоминал местность. — Много лет, — качает головой Скопа; нечто тусклое, сочувствующее слышится в ее голосе — ведь за Грани редко идут ради развлечения, как Князь, больше — от нужды. И вместе с тем я чую кислый душок зависти, отворачиваюсь, чтобы Скопа не поняла, что я ее различил. — А Лис здесь еще дольше. Вот и стал подозревать всех во всем. Знаю, из предыдущего его отряда никто не выжил. Она даже не может представить, насколько долго Старый Лис скитается по этой земле. Я не хранитель их тайн, я не давал отряду таких обещаний, но молчу, пока Скопа сама не спросит — лгать ей я отчего-то не хочу. Но она не вглядывается в спутников так пристально. — И все же он прав, — признаю я, все думая про Лиса. — Я уверен только в Князе, остальные могли бы рассказать наемникам, куда мы идем. Очевидно, кому-то еще нужен Аргентари, не только алхимикам и его внучке. — Они подозревают тебя. Спокойствие ее похоже на заснеженную гладь зимнего озера, но я ощущаю гул льда. — Конечно, — спокойно говорю я; все эти настороженные взгляды, то, как они удивились, когда я впервые пришел к костру. Разубеждать Скопу я не собираюсь, но она отвела удар от моего горла тогда, а значит, я им нужен. — Итак, что случилось с вашим предыдущим проводником? — Он не обладал даром духолова и был куда менее искусен, а значит, не подходил для этого сложного похода. Атаманше удается говорить отстраненно, как на докладе у высокого чина, но меня этим не обмануть. Князь может рассказать, понимаю я, и не придется упрашивать, но правда ли мне хочется это знать? Скопа вздыхает, глядя вбок, туда, где за черными стволами мертвых деревьев начинаются пестрые болота Граней. Ее пальцы, затянутые в потертую кожу перчаток, бессознательно сжимают поводья. — Он умер, — произносит она наконец, и слово висит в холодном воздухе, густом от запаха влажной земли. — Не в стычке и не от проклятия. Он просто… не проснулся однажды утром в лагере. Стоял дозорный, тишина, никаких следов. А он лежал в стороне с открытыми глазами, без единой царапины. Конечно, сразу же Льдинка осмотрела его, потому что мы подумали: что-то напало на нас. Она сказала, это сердце. Но он был здоров, здоровее многих из нас. — Такое случается и не за Гранями. Было с ним… что-то странное? — уточняю я, впрочем, не зная, что на этой земле и среди этих людей считать таковым. — За два дня до смерти, да. Он сказал, что слышит какой-то шепот. Что земля здесь… внимательна, так он заявил. И теперь она обратилась к нам, к нашему отряду. — Она снова смотрит на меня, и в ее взгляде, обычно таком решительном, мелькает отголосок непроглядного ужаса. — Он был опытным человеком, не из пугливых, и поделился только со мной. Но в последнюю ночь он шептал у костра, должно быть, молился. Он мог испугаться чего-то — чего угодно, на самом деле. И сердце просто не выдержало. Я оглядываю Скопу, убеждаясь, что помутнение в ее взгляде не столько страх, сколько наползающая грозовая чернота, которую я уже видел, когда она сражалась с волколаками. Чем бы оно ни было, оно забрало проводника и прокляло Скопу. — Я не знаю, с чем вы столкнулись, но ведь с остальными все в порядке? — Должно быть, да. Тогда… я была в замешательстве. Бежать? Распустить отряд? Грани уже обратили на нас внимание, они не отпустят просто так. Университет — это хоть какая-то опора, и я добилась от них обещания, что они постараются вылечить меня и позаботятся об отряде, если с ними тоже что-то не так. — Ты хочешь, чтобы я проверил их! Она мимолетно оглядывается, чтобы убедиться, что остальные чуть на отдалении. Они должны считать, что мы обсуждаем безопасные тропы, переправу через болото. Я могу, я знаю, что способен обнажить их души. Как сунуть руку в кипящее масло, рискуя обжечься чужими страхами, тайнами, самой сутью, которая кричит и сопротивляется; когти впиваются глубже, рокот рычания отзывается в глубинах земли; я знаю, каково отчаяние на вкус. Я закрываю глаза, отстраняясь от запаха гнилого тростника и скрипа седла, от всего внешнего, обыденного. Не то, что видят глаза, а то, что чувствует… нечто — та часть меня, что связана с Гранями. Сначала — Князь. Пылающий, яростный, как факел, как опаляющий полдень, но его свет слишком прост, ему нет нужды притворяться. Горит ровно, чуть трепещет от вечного возбуждения и жажды приключений. Никакой посторонней тени. Только знакомый, почти уютный запах железа, крови и дикого меда; я признаю, что слишком к нему привык. Льдинка, наша целительница. Холодная, чистая, как горный ручей. Внутри — сосредоточенность, усталость, легкое беспокойство за запасы зелий и за почти израсходованное колдовство — теперь ей тоже требуется отдых. И тонкая, как паутина, нить настороженности, протянутая ко мне. Таволга куда более взволнован, его молодость при взгляде изнутри еще очевиднее, хотя он никогда не жалуется. Жажда знакома мне, но он ищет знаний, тайных истин; желание что-то доказать. Запах старого пергамента и чернил исходит от его пальцев, но я знаю, что такой, как он, никогда не похоронил бы себя в библиотеке. Старый Лис. Я едва не вздрагиваю. Его душа больше похожа на лабиринт из темного, полированного камня, из какого строители складывали охранные башни, и каждое воспоминание убрано в свою нишу, надежно спрятано. Сквозь щели в камне сочится ледяной мрак, сжирает доверие. За много лет Лис научился прятаться, и он знает, наверняка догадывается, что я выйду на охоту, чтобы найти предателя, вот только я разыскиваю не того, кто продал, кого стоило бы наказать, а того, кого нужно спасти от Граней. Но и здесь нет следов чужеродного внимания. Его тьма — родная, выстраданная, выращенная им самим за долгие годы в этих краях. Это не проклятие — всего лишь броня. Мне не стоит смотреть на Скопу, но я все-таки не удерживаюсь. Отгоняю яркое, обжигающее воспоминание, хороню его под снегом снова, но кровь протекает сквозь смерзшиеся глыбы. Я смотрю глубже, и чернильная тень, которая захватывает ее взгляд, сливается со шрамами, которые прорезают ее кожу. Я открываю глаза, и мир возвращается — серый, влажный и недружелюбный. — Они чисты, — выдыхаю я. — Ни на ком нет… отпечатка. — Значит, оно выбрало только его. И… меня. — Похоже на то. — Почему? — в ее шепоте впервые звучит беспомощность, детский вопрос к несправедливому миру. Я пожимаю плечами. Только догадка, от которой хочется поежиться, сбрасывая топкий взгляд со спины: а что, если оно выбрало не случайно? Что, если проводник и атаманша — те, кто смотрит вперед и намечает путь, — просто первыми должны были узнать, что путь этот теперь ведет куда-то? Не просто через Грани, а к чему-то. Слабые быстро умирают, а сильные прячутся в глубине. — Может, потому что вы вели, — говорю я. — А ведомых оно пока не трогает или не замечает. Мы молчим, слушая, как позади нас Лис бурчит что-то Князю, а тот смеется слишком громко, нарушая гнетущую тишину леса. — Спасибо, — тихо отвечает Скопа. Когда она говорит снова, ее слова звучат как отрывистые приказы: — Держи это при себе. И будь начеку. Если ты прав… то теперь, когда мы идем с новым проводником, его внимание может переключиться. Она произносит это так, будто говорит о хищнике. И, возможно, так оно и есть. — Оно и так на нас смотрит, — бормочу я. — Просто мы еще не поняли, чего оно хочет. К счастью, черные башни все близятся, и мы возвращаемся.