VI. Грань

Докурив, я бросаю самокрутку под ноги. Давить каблуком не обязательно — огонек с жалким шипением тухнет в болоте, поднимается тонким дымком. Грани съедают все. Я всегда пытался избегать вредных привычек, потому что считал их слабостью, которая может стать губительной однажды; уязвимости подтачивают тебя, как насекомые — дерево, делая его неустойчивым. В горах тех, кто уже к полудню шатается из-за выпивки, и за людей-то не считали. Может, все дело в отряде. Они все крадут у Князя самокрутки, кроме младших; Лис однажды с важностью заявляет: это потому что Князь богатый, а мы, простой народ, имеем право что-то с него потребовать себе, чтобы восстановить мировую справедливость. Таких понятий за Гранями нет, но я оценил этот удобный предлог и сам стал уводить у Князя сигареты, когда удавалось, сам не заметив, как принял правила игры. И вот мы здесь: в нескольких часах от черных башен, я уже ощущаю их притяжение, словно больших магнитов, невидимую силу, поэтому решаю улучить время, успокоиться, вдыхая дым. Скопа пока смолит свою самокрутку, медлит. Горьковатый привкус растекается на ее языке, и я почему-то слишком долго думаю об этом: я знаю, какая она теперь на вкус. Замечаю, что у Скопы и на пальцах, сжимающих сигарету, тоже шрамы; тонкие, бледные линии — я ползу, цепляясь за снег, рассекая ладони ледяными обломками, и они впиваются вглубь, заворачиваясь под кожу. Кровь — холодная вода. Табак, доставшийся по наследству, как выражается Райко, от Кабана, оказывается не самым лучшим. Князь обещает добыть в Белом Городе повкуснее, почище. Обернувшись, я замечаю, как он ловко сворачивает новые самокрутки, чтобы не остаться без курева до тех пор, пока не доберется до шумной торговой площади с фонтаном… Признаться, я не знаю, где богатые покупают табак. В свете закатного, воспаленного солнца он кажется красным: сыпучий порошок, засохшая кровь, перетертая между пальцами. Я отворачиваюсь, чтобы встретиться вдруг с ясными глазами Флавии. — Может, и тебя угостить? — спрашивает Лис. Без издевки — просто интересуется. Я могу отчетливо представить, как он подносит сигарету к ее губам, будто бы последнюю… Но Флавия мотает головой, молча и сурово, однако смотрит на нас без былой ненависти. Усталость убаюкивает ее, как медленный морской прибой. После скорого пути все мы немного разваливаемся на части. Чтобы миновать заставу, пленница идет своим ходом, привязанная к седлу Скопы. Лошадь ступает медленно, мягко, копыта утопают в податливой земле. Мы двигаемся неспешно, чтобы не выдать тревоги, и все равно почему-то у меня содрогается нечто в груди, когда я вижу большую тень черной башни, которая возвышается над нами, и мы вступаем в нее, как в омут. Солнце заливает башню алым светом, как кровью из раны, пробитой шпилем. Черный камень словно бы поглощает свет, с жадностью пьет его. Говорят, камень, испещренный рунами, всегда остается холодным, несмотря на падающие на него лучи, даже в самый знойный летний день. — В этот раз без очереди, — с удовольствием отмечает Лис, глядя на пустую дорогу, на опущенную решетку. Оказаться по ту сторону можно, лишь пройдя через черную башню. Она не огорожена стеной, стоит, утопая в высоких пышных деревьях, и кажется, что можно побежать через чащу… Порождения проклятия просто завязнут, остановятся в воздухе, как мухи, угодившие в смолу, а человека скрутит и уложит в траву отряд пограничников, чтобы убедиться, что это не известный чернокнижник или преступник, решивший вернуться в Семиградье. Конечно, есть в защите и прорехи, через которые — я вижу, как Лис хмуро глядит на башню — попадают в безопасный, светлый мир дивьи люди и голодные морои, добредают до ближайших деревень… Но не здесь, не у подножия Грани. Тут магия стоит крепко. Никто не переговаривается, хотя волноваться не о чем. Взгляды останавливаются на Флавии, у которой достает гордости шагать с высоко поднятой головой. Скопа вытаскивает из притороченной сумки бумаги, и я различаю сургучные заклятые печати — подтверждение от Университета. Нам не приходится долго ждать у решетки: вскоре боковая дверь открывается, и к нам выходит стражник. Он не похож на тех, кто обычно присматривает за соблюдением порядка на городских улицах, отяжелевших и разленившихся. Я легко могу представить, как этот поджарый человек с сухим, чуть бледным лицом бросается на кровопийцу, приблизившегося к Грани, и отсекает голову твари серебряным серпом, который висит у него на поясе. Его напарник, который выглядит старше, но такой же стройный, с уверенными движениями, остается у решетки, лениво поглядывает на нас. За этой показной небрежностью кроется настороженность — так они встречают любого, кто приходит с той стороны. Шуршат бумаги. В душе пограничника теплится узнавание: он уже встречал Скопу, хотя и нельзя сказать, что он рад видеть ее отряд. Люди, просто выполняющие свою работу, вдумчиво и спокойно, должны вызывать у меня уважение, ведь служба у них нелегкая, но в этот раз его тщательность кажется излишней. Я смотрю в спину Скопы, гадая, чувствует ли она мой неотступный взгляд. Это слишком тонкое ощущение, чтобы его считать, а ей сейчас нужно владеть собой, поэтому она закрывается. Успокаиваю себя: в прошлый раз Скопу выпустила граница, а значит, в ней больше человеческого. Несмотря на тревожное предчувствие, никто из пограничников не отзывается по поводу Флавии — здесь нужно благодарить охотников за головами, из-за них люди в качестве груза стали привычным делом. Она молчит, когда стражник задает несколько вопросов, но ведет себя смирно, бежать не пытается. Я наблюдаю, как меняется отряд, когда доходит до проверки. Приказывают выворачивать карманы и показывать сумки, чтобы убедиться, что никто не вытаскивает из болота ничего сверх перечисленного в нашей грамоте. Я показываю свое, но одежда и карты не привлекают внимания стражи. Когда они приближаются, мои спутники ведут себя куда серьезнее, чем обычно, стираются шутки, никто не переговаривается. Когда пограничник открывает и пролистывает записную книжку Таволги, распухшую от влажности и количества написанного, тот краснеет, но молчит. Князь, обычно не упускающий возможности указать на это, будто не замечает. Разобравшись с бумагами, разрешающими провести Флавию, Скопа передает грамоту на проход отряда. Все эти документы, признаться, всегда меня угнетали; возможно, Университет держит для них несколько лишних писарей. Льдинка жмурит кошачьи глаза — ей хочется спать. Мы все устали. Я мечтаю устроиться где-то в тепле и потянуться к огню… — Это должна быть ошибка! — раздается голос Скопы. Она злится. Это заставляет меня встрепенуться, как будто в ясном небе вдруг грохочет гром. Остальные тоже переглядываются: редко когда атаманша говорит настолько громко. Но пограничник перед ней с ленивым спокойствием указывает на нужную строку: — Убедитесь сами: здесь написано, что по бумаге может проехать пять человек и провезти груз. С грузом все в порядке, но вас в отряде шестеро, и ничего не сходится. Я вас пропустить не могу, такие приказы. — Это наверняка ошибка писца, — решительно бросает Скопа. — И что прикажете делать? За Грани нас выпустили, не обратив внимания, а как теперь прикажете нам возвращаться? — У тебя разве не отдельная грамота? — трогает меня за плечо Таволга. Студентик начинает нервничать, и его лихорадочная дрожь передается и мне. — Нет, хочешь — тоже сумку посмотри. — Да это все шавки университетские! — вмешивается Лис. — Что-то перепутали, как всегда, а честным людям страдай из-за этих! — По этой грамоте могут пройти только пятеро, — оглядев нас, предлагает пограничник, и его губы складываются в неожиданно понимающей улыбке: — Даже если ошибка, вам придется решать. Я подхожу к Скопе, замечаю, что ладонь уже лежит на рукояти сабли, прикрытая плащом. Но стоя возле нее и скосив взгляд, я хорошо могу видеть, как белеют костяшки. — Предлагаешь мне бросить одного из своих людей за Гранями, пока мы разбираемся? Прямо накануне ночи, когда мы почти израсходовали все припасы, включая чистую воду? Мы проходим все — или не проходит никто! — рявкает Скопа, чуть наклонившись к пограничнику — он ниже ее. Она смотрит долго, пристально, но это ничуть не впечатляет его. — Я не отправлю кого-то на верную смерть, просто потому, что кто-то из ваших перепутал цифры! — Значит, не проходит никто, — вдруг вмешивается старый стражник, и от его вкрадчивого тона у меня волосы на шее встают дыбом. Голос ласковый, но пугающий, как сталь, прикрытая шелком. Текучий, как и его взгляд, рассматривающий сначала нас со Скопой, а потом и остальной отряд. — Да, возможно, это чей-то недосмотр, — увещевает он, — такое случается, все мы лишь люди. А возможно… что кто-то пытается проникнуть в Семиградье. Мы не можем вам уступить. Тварей Грани сами не пустят, — кивает он, предугадывая возражения Скопы, которые колются у нее на языке. — Но как знать, не прячется ли среди вас преступник? Я знаю пелену ужаса и смерти, которая застилает глаза Скопы, поэтому незаметно касаюсь ее локтя, сжимаю пальцы. Она царапает рукоять, но ее голос звучит все так же ровно: — Вы можете посмотреть — я знаю, что вы ведете записи. Мы всегда ходили вшестером… Кроме того, прошлого возвращения. Я требую, чтобы вы проверили записи. — Боюсь, вам придется отступить, госпожа, — настаивает пограничник, и оказывается, что спорить с ним бесполезно — осознание камнем придавливает ребра. — Мы пошлем в Университет, чтобы они разобрались со сложившимися трудностями, и можем отправить людей с вашим грузом… Слышится звяканье, и все оборачиваются. Князь торопливо сдирает с пальцев золотые перстни, колечки, почти царапает. Набирает пригоршню золота и поблескивающих камней, протягивает: — Этого хватит? Хватит, чтобы купить новую жизнь. Младший пограничник переглядывается со своим начальником, а тот рассматривает, разбирает Князя по частям: единственный перстень, оставшийся на пальце, с тяжелой печатью с гербом, разноцветные глаза, один пронзительно-синий, другой, сейчас, в сумерках, почти такой же черный, как у Скопы. Неохотно стражник цедит: — Княжич Скараоцкий может пройти. Таволга дергается, но Лис удерживает его на месте. Князь с сомнением оглядывается, поворачивается к Скопе: — Я могу поехать. Вытрясти душу из этих бумагомарателей, выяснить, что случилось с грамотой. Но он остается, когда на его предложение никто не отзывается. Молчание тяготит, нависает над нами; так замирает площадь, когда над приговоренным заносят топор — я не знаю, чье это воспоминание, настолько отчетливое, что хочется начать молиться вместе с тем, чью жизнь скоро оборвут. Собравшиеся вокруг нас пограничники поглядывают уже недобро. Они не знают, какого цвета глаза Скопы обычно, а я — знаю, помню, и я сознаю, что все может закончиться большим кровопролитием, и тогда не получится оправдаться ошибкой в бумаге. — Мы уходим, — решает Скопа, — но груз забираем с собой. Надеюсь, люди из Университета скоро прибудут, чтобы разобраться с бумагой, — говорит она, глядя на пограничника, и в ее голосе звучит настойчивое требование поторопиться с гонцом. Лис изумленно смотрит на атаманшу, когда та разворачивается. Флавия спотыкается, будто нелепо пытаясь удержать лошадь Скопы на месте якорем, но та не обращает внимания на пленницу, как и всегда, и той приходится шагать, чтобы ее не поволокли по земле. В висках стучит: возвращение за Грани кажется неправильным, хотя я знаю, что мы у самого края, земля тут безопасная, и мы сможем найти источник, а Князь хорошо умеет охотиться… Птицы залетают сюда, для них не существует границ, и он успеет сбить кого-то, прежде чем Грани заберут их тела и души. Все эти мысли должны успокаивать, но внушают ужас, пронзающий каждую кость, когда я забираюсь в седло и следую за ними. Ошибка. Нелепость, которая может стоить кому-то жизни. Мне хочется отыскать незадачливого писца и вцепиться ему в горло, но Университет никогда не признает ошибки и не раскроет, что же там произошло. Другое волнует меня: как же мы тогда прошли? При переходе за Грани никаких проблем не было. Возможно, из-за протянувшейся очереди из нескольких отрядов проверяющий не был настолько внимателен. Но пограничников натаскивают обращать внимание на каждую мелочь, которая может показаться подозрительной. Стена, которая стоит между Гранями и Семиградьем, состоит не только из камня и колдовства, но еще и из людей. — Надо было тебе ехать, — жалуется Таволга, глядя на Князя, — а теперь мы застряли здесь неизвестно на сколько дней. — Скрашу ваше ожидание. Он не волнуется — знает, что может уйти. Князь делает вид, что ничего не произошло, снова надевает кольца. Медленно, по одному. Всего лишь способ выиграть время, но для чего? Башня исчезает в дымке сумерек. Мы все оглядываемся на Скопу в ожидании ответов. Я слышу треск льда, но она быстро берет себя в руки: — Здесь нам ничего не угрожает, а к югу есть ручей. Там и устроимся пока что. Она переглядывается с Лисом и делает ему знак, и старик с неохотой разворачивается. Я не понимаю, о чем они договариваются, теряюсь, но подмечаю, что Скопа не глядит мне в глаза, когда говорит: — Он задавал правильные вопросы, тот стражник. Если предположить, что среди нас кто-то лишний, тот, кто присоединился уже по ту сторону… Сначала я подумала, что ошибается бумага, это старая армейская привычка: в штабе что-то напутают, а потом все летит псу под хвост, — лицо ее дергается от резкой усмешки. — Но здесь идет другая битва. Вдруг грамота верная, настоящая, а ошибаемся все мы? — Но… как же это возможно! — теряется Таволга. — Я же помню, что мы пришли вместе. А вы? Разве не помните? Они переглядываются. Я не могу пробиться сквозь черноту взгляда, когда снова обращаюсь к Скопе, но пробую уговорить: — Да, за Гранями есть разные существа, которые могут заморочить голову, одурманить голосом или магией, но они не похожи на людей — вы сами в этом убедились, когда видели дивьих, да и к тому же, столько времени провести вместе и не заметить… Последние слова я выделяю, пытаясь напомнить ей о недавней проверке, когда я пытался нащупать гниль в их душах. Сомнения разрушат все, что Скопа пыталась построить. Высматривать в товарище по оружию чудовищ значит сойти с ума от тревоги, никому не доверяя спину. Я видел изнанку их душ, я знаю, что они всего лишь люди… в большей или меньшей степени. Взгляды перекрещиваются на мне. Таволга сжимает пальцы, и я вдруг сознаю, что мальчишка не от тревоги стискивает кулаки. Из-под ногтей капает кровь, сочится чистая магия. Льдинка отступает к Флавии. Князь стоит подле Скопы, как и всегда, покорный ее воле, но колючий, незнакомый взгляд разных глаз пронзает меня. Первое правило по выживанию за Гранями, вспоминаю я. Князь ничего не предлагает, никаких сделок, и взгляд у него невеселый. — Да, ты прав, — соглашается Скопа. — Для такого обмана нужен исключительный талант. У нас нет никого, кто бы проверил тебя, Юрай. Я понимаю свою ошибку слишком поздно: упустил из зрения Лиса. Утонул во всеобщей напряженности, что нависла надо мной вздыбившейся волной. Затылок взрывается болью, слепит глаза, и от меня ничего не остается.

***

Когда получается разлепить веки, глаза ноют от яркого света факела. Хочется уползти, убраться дальше, свиться клубком, чтобы не видеть этого огня. Жарко. Ночь расступается, отблески на лицах. Руки связаны за спиной, горло рвет сухой кашель. Потрудились связать, но не заткнуть рот… но все равно вместо слов выходит сдавленное рычание, клекот в глотке. Это из-за боли; да, конечно, из-за мучительной, пекущей боли в затылке. И из-за тяжести где-то между носом и губами: что это было? Небрежный удар по лицу? Падение в землю? Язык облизывает прилипшие чешуи, вкус крови знакомый, насыщенный. Есть в нем что-то земляное. — Что ты такое? — спрашивает Скопа. От нее пахнет пряно, знакомо. Она чуть отстраняется от резкого движения навстречу, но не отходит, чтобы не показать страха. Ей в спину смотрят остальные. Князь с винтовкой, Лис гладит рукоять топора. Они избегают глядеть на лицо, склеенную кровью маску. Они глядят на тень, бьющуюся в свете огня. Корчащуюся. На тень, которая распускается цветком и смотрит на них в ответ десятками глаз. — Боги, — вздыхает Лис, перехватывает топор, и лезвие пронзает почву. Смех оглушает их — Граням не больно, но уж настолько нелепым выглядит это желание причинить вред тому, что окружает их. Самой этой земле. Воздух густеет, становится вязким и тяжелым. Они пришли сюда охотиться, хотели подзаработать. Им напомнили, как легко они могут стать дичью. Корни, сплетенные с костями. Соль крови и слез, впитанная в землю. Грани окружают их и прячутся в них самих. — Только дернись! — рявкает Князь, но его голос, обычно раскатистый и властный, звучит хрипло. Палец на спусковом крючке дрожит, выдавая сомнения: в кого стрелять? В темноту? В лес? — Вы все равно не убьете нас, — голос течет вместе с кровью, слова — слипшиеся комья. Рокот рычания рождается в груди. — Не сталью и даже не серебром. И так ли вы уверены, что хотите в нас стрелять? Скопа смотрит в глаза, будто знает, что уговорам не пробиться сквозь ее проклятие. Сабля блеском молнии взлетает из ножен, касается шеи. — Говори, зачем ты играл с нами, — требует она. — Это ты, верно? Убил проводника? Ты сделал это со мной? Молчание замирает. Не видения, а ощущения, едва уловимые среди помутневшего сознания. Липкая влага мха, когти, разрывающие подлесок. Скользкая тяжесть в желудке — поглощенная плоть. Острое, дикое упоение страхом. Они вторгаются в разум Скопы, сталкиваясь с ее мыслями, которые ломаются под напором. И тогда Скопа опускает на шею саблю, как и в прошлый раз.